— Доктор?

— В первой переговорной. На стреме.

— Хорошо. Меня ни для кого нет.

— Поняла вас, Сергей Александрович.

— Пошли, — и мне кивнул, указывая подбородком направление.

Спустя минуту за моей спиной с тихим, зловещим щелчком закрылась дверь. А я сама очутилась в огромном кабинете с угловым панорамным видом на Москву. Вокруг все дорого-богато. И пахло Панарием. Сладко. Пряно. Тошнотворно!

— Сядь сюда, — указал он мне на одно из кресел у окна, и я тут же в него опустилась. Я торопилась. Мне было нужно поскорее вскрыть все карты и узнать, если у меня хоть какая-то альтернатива, кроме той, где я должна была добровольно положить голову в пасту этому выродку.

Передо мной поставили чашку, от которой потянуло чабрецом и мятой. И еще высокий стакан с водой и долькой лимона. А затем напротив меня опустился он. Выдохнул. Пристально врезался в меня глазами. И заговорил:

Господи, так равнодушно. Так безучастно. Так наплевательски, будто бы не моя жизнь он намеренно погубил. Будто бы я не живой человек со своими желаниями, чувствами и планами на будущее, а деревянная табуретка, которую можно просто взять и передвинуть из одного угла комнаты в другой.

— Как ты себя чувствуешь? Если тебе станет плохо, я хотел бы, чтобы ты сразу мне об этом сказала. Врач в соседней комнате, он окажет требуемую помощь.

А я все-таки подняла на него глаза. А затем не удержала всю ту чернь, что была у меня внутри.

— И все это лишь ради удовлетворения твоей похоти, Сереж? Вот эта вся гнусь, м-м?

— Нет.

— Тогда зачем? — просипела я, чувствуя, как наливаются веки жаркой солью.

— Потому что это мой ребенок, Настя. Если бы я так не поступил, то ты бы от него избавилась.

— Боже, что ты несешь? — едва слышно прошептала я.

— Я ведь тебя предупреждал, — вздохнул он устало.

Так, будто бы ему обрыдло повторять одно и то же недалекой дурочке.

— С самого начала я говорил тебе, Настя, как все будет. Честно. Я ни слова тебе не соврал. В отличие от тех людей, с которыми ты себя добровольно окружила. Слабаками, лжецами, запойными алкоголиками и дешевками. Им ты дала шанс. Мне — нет. И кто тебе теперь виноват?

— Ты болен, Сереж.

— Прошу тебя, избавь меня от всей этой псевдонаучной чуши, которую придумали мозгоправы, лишь бы клепать удобных терпил и послушных работяг. Ладно?

— Нет, не ладно. Тебе лечиться надо, Панарин, — с ненавистью выплюнула я.

— Будем разводить демагогию и дальше или все же поговорим о важном? — скривился он и посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

А я поняла, что он вообще непрошибаемый. Абсолютно!

— О том, что важно только тебе, Сереж?

— Да. Я целеустремленный человек, Настя, — развел он руками. — И я не привык отказываться от того, что хочу. Иначе у меня бы всего этого не было.

И он покрутил пальцем в воздухе, имея в виду свое баснословное богатство.

— Нет плохих людей. И нет хороших, детка. Но есть честные. Я — пиздец какой честный. И я тебе четко и по-хорошему пытался донести, что нет у тебя выбора. Вообще нет. Ты со мной. Ты моя. И ты будешь принадлежать мне. И никак иначе. Ты бы могла отдать предпочтение иному пути. И тогда прямо сейчас была бы бесконечно счастлива со мной. Но нет! Тебе приспичило бегать от меня по городам и весям, прятаться в провонявшемся навозом селе. И при этом во всех своих бедах обвинять меня. А по факту, что? Ну я молчу про твоего дружка-пидораса, который весело и задорно пошел по статье. И про отчима-забулдыги тоже молчу, которого ты так отважно бросилась спасать, устроившись ко мне на работу. А он предпочел скинуть и откинуться в дурмане алкогольного делирия. И срать ему было на то, что тебе будет грустно от такого его поступка. А дерьмовый до сих пор лишь я один.

— Ну, ты прямо поборник нравственности и чести. Придумал отцу несуществующих долгов. Меня похитил и трахнул. И это я уже молчу про незапланированного ребенка, которого я уже три месяца ношу под сердцем! — последние слова дались мне с трудом.

Я все-таки всхлипнула и отвернулась, быстро стирая слезы с глаз.

Размазня! Убитая и раздавленная тряпка!

— Как кстати ты о нем вспомнила, — коротко улыбнулся он мне, а затем подался ближе, придушая меня волной своей энергетики.

Тяжелой. Отравляющей.

— Итак, Настя. Я расскажу тебе, что будет, если ты и дальше продолжишь исполнять зажигательные акробатические номера. Ну, чтобы ты понимала сразу — аборта не будет. Ты выносишь и родишь этого ребенка. Точка! А если нет, то вот тебе мое слово — я превращу твою жизнь в ад, если ты только посмеешь ему навредить. Это понятно?

Последний вопрос он прорычал, а я усмехнулась. Но ничего ему не ответила. Просто не было слов. Я находилась в тупике и способна была только скулить побитой собакой, пытаясь худо-бедно залить нанесенные мне раны. Подлые. Глубокие. И почти смертельные.