Шрифт:
Но я их выучу для него.
И после того, как его отец оттрахает меня, когда захочет, где захочет и сколько захочет, я приду к своему ребенку и прижму к себе то единственное дорогое и родное, что у меня еще будет. И пойму, что все сделала не зря.
Наверное, где-то здесь, во всех этих зыбучих мыслях я и поняла, что тотально капитулировала, как личность. Блаженная ярость ушла на задний план всего за пять ничтожных минут. И на ее место пришел всеоглушающий, ломающий волю ужас от простого осознания.
Он выиграл.
Я нищая. Беременная. Беззащитная.
А он сидел передо мной, закинув ногу на ногу, и спокойно ждал, когда до меня наконец-то дойдет, что у меня по сути выбора-то и нет, кроме как склонить перед ним голову. Потому что если я откажусь, то неизвестно, сколько еще людей пострадает из-за моей строптивости.
Максим Харитонов уже сидел.
Что мне нужно, чтобы до меня наконец-то дошло? Дом продан — его не спалить дотла. Но квартиры меня лишить Панарин сможет. Как и места в общаге. Как и любого другого угла, в который я только посмею приткнуться, против его воли. В его мире не существует правил, законов и тормозов.
А дальше, что?
Даже если я когда-то и перестану интересовать его, как сексуальный объект, то он и тогда меня изведет. Просто в назидание, чтобы я зарубила себе как следует на носу — таких людей, как он, не списывают со счетов. С ними считаются. Всегда. Даже если они этого совсем не достойны.
И вот она я...
Разрушенная до основания, сидела перед ним, и сама себя безбожно обманывала, лишь бы только окончательно не двинуться умом. Чтобы хоть как-то спасти разум от этого насилия. А потому в голове моей, распухшей от обиды, ужаса и паники, набатом загремели такие мне сейчас нужные обещания самой себе.
Это не навсегда.
Я потерплю.
Я стану хорошей матерью. Самой лучшей. А потом...
А потом Панарин обязательно пожалеет, что сделал это со мной. Я пока не знала как. Но я поклялась себе, что отыщу в его броне брешь и тогда...
О!
Я вцеплюсь в него с бульдожьей хваткой и буду трепать до тех пор, пока он медленно не истечет кровью. А я буду равнодушно смотреть на его предсмертную агонию. И именно она послужит термоядерным топливом, которое обязательно вернет к жизни то, что он прямо сейчас насильно у меня отобрал.
Свободу. Гордость. И будущее.
А пока вот так — я добровольно стану отверстием по расписанию, в которое он с превеликим удовольствием станет сливать свою сперму. Но я пойду на это, не чтобы окончательно сломаться напопалам. Нет! Я сделаю это, чтобы отомстить за себя, и чтобы защитить своего ребенка. Потому что он не заслуживает того, чтобы вырасти таким же моральным уродом, как и его папаша.
— Время, Настя...
Голос Панарина послышался будто бы издалека. Словно бы меня уже утопили. Но да, я все-таки протянула руку, а затем дрожащими пальцами вытащила то самое злосчастное кольцо.
И надела его на себя — как наручники.
А затем подняла на своего будущего мужа взгляд. Но вложила в него все, что у меня только осталось. Да — задрала подбородок выше и улыбнулась так, будто бы делала все это не по приказу. А потому что вынужденно снизошла до его слизкой, богомерзкой персоны.
А там уж хмыкнула и уверенно произнесла:
— Я согласна, Сереж, — а затем положила руку на свой живот и жестко отчеканила. — Надеюсь, только на то, что там не девочка. Потому что в твоем мире насильников и потребителей, всегда найдется кто-то, кто захочет ее сожрать против ее воли.
Но Панарин даже не дернулся.
Он просиял! Улыбнулся обманчиво открыто, по-мальчишески лучезарно, будто бы выдохнул даже мучившее его напряжение. А затем кивнул мне и заверил:
— Не беспокойся об этом. Папа всегда будет рядом. А вот ты, Настя...
И сердце мое дрогнуло...
— Иди сюда. Скрепим нашу помолвку поцелуем.
Боже, помоги мне!
Глава 26 — Улыбайтесь, это всех раздражает
Сергей
— Сергей Александрович, к вам посетитель, — голос секретаря по громкой связи оторвал меня от бесплодных попыток сосредоточиться на работе. Цифры, графики и слова экономических обоснований грядущей крупной сделки оседали на одно моего сознания перебродившим илом.
Я устало потер веки.
Я заебался.
— Кто?
— Господин Борзов.
Ну, нихуя себе...
— Пусть зайдет.
Спустя всего пару секунд дверь в кабинете открылась и на пороге появился мой двоюродный брат. Сколько я его не видел? Почти год? Или больше...
Не изменился совсем. Все такой же высокий, отшлифованный, сухой и жилистый жучара. С привычным ежиком темно-русых волос. На смазливой роже сверкала насмешливая улыбка. Но голубые, почти прозрачные глаза смотрели цепко и хищно.