Шрифт:
— Мама. Это ничего не значит. Это просто…
— Я знаю, что ничего не значит. Я сама себе так сказала. Старая дура, говорю, тебе уже везде мерещится. Мало ли кто как хмурится. Но потом я не спала три ночи. Я лежала и думала: а если? А если это твой? Ему лет пять-шесть на вид. Значит, она его родила в тот год, когда вы расстались. И ты ничего не сказал. И она ничего не сказала. И я ничего не спросила.
— Я знал, что она беременна, — сказал я.
Мама подняла на меня глаза. В них не было удивления. Было что-то другое, усталое и горькое.
— Знал, — повторила она.
— Мне сказали, что он не мой. Что срок не сходится. Мы тогда… перед свадьбой… — Я не мог объяснить это маме. Про две недели, про Катину идею, про вечность. Я никогда в жизни не обсуждал с мамой такие вещи. — Срок был не со мной. Я посчитал.
— Кто тебе сказал?
Я молчал.
— Кто тебе сказал, Максим, что не твой?
— Неважно.
Мама долго на меня смотрела. Потом кивнула, медленно, будто что-то для себя решила.
— Ладно, — сказала она. — Неважно так неважно. Я тебе дальше расскажу. Я Нину попросила найти, где Катя работает. Нина нашла, через интернет, там всё есть, агентство, телефон, фотографии. И тогда я подумала: у меня свадьба сына через три месяца. А я хочу посмотреть на мальчика вблизи. И чтобы ты на него посмотрел. Сам. Без меня. Я не знала, как это сделать по-другому. Ты бы меня не послушал, если бы я тебе сказала. Ты бы сказал: мама, тебе мерещится. Ты бы сказал: лучше не знать. Ты же мой сын, ты от меня этому научился.
— Ты наняла её специально, — сказал я.
— Специально.
— Через Нину. Чтобы я не знал.
— Чтобы ты не знал.
— И Алина…
— Алина ничего не знает. И ты ей не говори. — Мама подалась вперёд, и рука её на конверте сжалась. — Ты слышишь меня? Алиночке ни слова. Пока. Я её люблю. Она мне жизнь спасла. Я не знаю, что будет, и я не хочу, чтобы она узнала от кого-то, кроме тебя, и не сейчас, когда ты сам ещё ничего не понимаешь. Обещай.
Я не ответил. Я смотрел на конверт под её рукой.
— На дегустации я уже знала, — сказала мама. — Как только он вошёл. А потом он рассказал про полярника. И потом я его позвала на пирог. И показала ему твою фотографию, на даче, в Кузнечихе, где ты с вилкой. И он сказал: я тоже так держу. И показал. — Она сглотнула. — В кулаке. Как лопату.
Она убрала руку с конверта и пододвинула его ко мне. Конверт был вскрыт. Аккуратно, ножом, по верхнему краю.
— Я дала ему чупа-чупс, — сказала мама. — И забрала палочку. В салфетку. А твоя чашка у меня всегда тут, с отбитой ручкой, ты из неё двадцать лет пьёшь. Я её после тебя не мыла, в пакет положила. В центре сказали, так можно, это называется информационный тест, для себя, не для суда. Пять рабочих дней. Сегодня позвонили, я съездила на такси и забрала. Я уже прочитала. Теперь ты.
Я взял конверт.
Внутри был один лист, белый, с той же синей спиралью в углу, с таблицей, в которой были какие-то буквы и цифры, локусы, аллели, я не знал, что это значит, и мне было всё равно. Я смотрел на последнюю строчку. Она была выделена жирным.
«Предполагаемый отец (образец № 2, "чашка") не исключается как биологический отец ребёнка (образец № 1, "палочка"). Вероятность отцовства: 99,98%».
Я прочитал это три раза. Потом положил лист на клеёнку, текстом вниз.
На кухне тикали часы, старые, с кукушкой, которая не куковала уже лет пятнадцать, потому что сломалась, и мама так и не отдала её в ремонт. За окном ворковали голуби. Где-то во дворе баба Шура кричала на кого-то, чтобы не ставил машину на газон.
Мама протянула руку через стол и положила её мне на запястье. Рука у неё была сухая и тёплая.
— Я не знаю, что у вас было, — сказала она. — И не спрашиваю. Даже сейчас. Это твоё. Но мальчик твой, Максим. Это я знаю. Теперь что хочешь, то и делай. Только не так, как я. Не делай вид, что не знаешь.
Я встал. Мне надо было что-то сделать, двигаться, идти, иначе меня разорвёт изнутри, как разрывает трубу, когда в ней замерзает вода.
— Я пойду, — сказал я.
— Иди, — сказала мама. — Только Алиночке…
— Я помню.
Я вышел во двор. Баба Шура перестала кричать и смотрела на меня. Я прошёл мимо неё, к машине, сел, закрыл дверь, положил руки на руль и сидел так, наверное, минут десять, глядя на тополь, с которого летел пух.
Девяносто девять и девяносто восемь сотых процента.
Шестое марта минус двести восемьдесят дней. Тридцать восемь недель. Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. Я посчитал всё правильно, на бумаге, на калькуляторе с розовым аистом. Я только исходные данные взял не те. Сорок недель это средний срок. А бывает сорок одна. Бывает сорок две. «Он переходил, — сказала Катя на террасе в Городце. — Мне стимуляцию делали». Я тогда сказал ей, что у неё новая версия. Я встал и ушёл.
Я инженер. Я знаю, что такое допуск. Я знаю, что бетон набирает прочность не за двадцать восемь дней, как написано в учебнике, а по-разному, в зависимости от температуры, влажности, марки цемента. Я пятнадцать лет закладываю в расчёты допуски, плюс-минус, запас. А тут я посчитал жизнь своего сына по средней цифре из интернета и не заложил ни одного дня допуска. Потому что мне сказали ответ заранее, и я подогнал под него расчёт.
«Она сама мне сказала, что срок не с тобой».
Алина сказала мне это в июле, по телефону. «Она сама мне сказала». Значит, Катя сказала Алине, что ребёнок не мой. Но Катя на террасе в Городце кричала, что он мой. Кричала так, что у неё сорвался голос. Если она знала, что он мой, зачем ей было говорить Алине, что не мой?