Шрифт:
— Я же говорила, с претензией, — отвечает Пенни.
Куда я не пойду, куда я пошел…
Для меня это ничего не значит. Может, связано с его клубом. Или с его давно потерянной возлюбленной Одеттой.
Интересно, не пытается ли Дикон с помощью бесконечной череды женщин заполнить пустоту, оставленную той единственной, которую Каспар все эти годы держит в плену. Может, когда он трахает Динь-Динь, Девушку в платье из змеиной кожи и всех остальных, то представляет себе Одетту…
От этой мысли все тело начинает болеть. По венам течет жидкое отчаяние.
— Кажется, мне нужно поспать, — говорю я. — Простите, девочки. Сегодня у меня совсем голова не на месте.
— Ничего страшного, — отвечает Пенни. — Может, Уорд посмотрит кино со мной и Соф.
Когда мы с Софией обе смотрим на нее, она добавляет:
— Или Баз. Или Хейзел. Или кто-нибудь еще.
Но ее щеки розовеют от маленькой, неприличной влюбленности, и я бы с удовольствием устроила ей допрос с пристрастием, да только у самой все в сто раз хуже. Поэтому, заключая молчаливое перемирие, я ограничиваюсь словами:
— Звучит здорово.
София, свободная от всяких влюбленностей, неодобрительно цокает языком.
— Вам обеим лечиться надо.
И даже когда они оставляют меня одну, звуки секса за стеной стихают, а весь свет погашен, я обнаруживаю, что не могу уснуть.
Я смотрю в окна, занимающие всю правую стену спальни. За ними Полугород сверкает под роскошным покровом ночи. Я разглядываю каждый теплый, светящийся квадрат в высотках — все жизни, которые текут за этими окнами. Одинокие, полные надежд или неудовлетворенности. В таунхаусах, пентхаусах или крошечных квартирках вроде нашей в Вавилоне. Семьи готовят ужин. Трудоголики горбятся над столами. Влюбленные спят, переплетясь телами. Целуются, прижимая друг друга к стенам. Вместе принимают ванну.
Как и каждые несколько минут на протяжении последнего часа, в моей голове снова возникает образ непривычно мягкого лица Дикона под струями воды в моей тесной душевой кабине. Весь вечер я не могу от него отделаться. Прокручиваю эту картину снова, снова и снова, словно постоянно касаюсь языком ранки во рту. Я что-то ищу, но сама не знаю что.
И все же, как ни странно, засыпаю я с мыслями о Финне.
О том, что он и его отец у меня отняли. Дружбу, учебу, семью, Рида. Никто из нас не оказался бы в нынешнем положении, если бы Финн и Дрисколл не заманили Пенни к докам в тот ноябрьский день. Я бы никогда не потеряла мужчину, которого, как мне казалось, любила. Мне бы не пришлось наблюдать, как он гоняется за какой-то реликвией вместо того, чтобы вернуться домой ко мне. Я бы никогда не обнаружила, что очарована человеком, которого считала ненавистным, и постоянно жажду его внимания.
Настоящие ли эти чувства? Или их подпитывает заклинание в моей спине?
Интересно, где заканчиваюсь я и начинается сирабракс, который внедрили в меня Финн и Дрисколл. Почему Старейшины ощущались как девианты, а джинн Никко — нет. И теперь я даже не знаю, могу ли спуститься в «Лихорадочный сон», не причинив вреда невинному человеку. Одному из тех, кого отец так терпеливо учил меня защищать.
Я даю себе клятву покончить с собой прежде, чем хоть сколько-нибудь приблизиться к этому, и проваливаюсь в сон, чувствуя, как этот страх оплетает мое сердце.
Глава 31
Смертная дрожит от страха, когда Финн вынимает кляп из ее рта и высасывает душу прямо с губ. На вкус она отдает завистью и робостью. Целая жизнь, потраченная на мечты о том, что есть у других. О вещах, добиваться которых самой ей не хватало смелости. Не лучшая трапеза за сегодняшний вечер, но и не худшая. Он позволяет ее холодному, окоченевшему телу рухнуть на пол и с легким удовлетворением наблюдает, как оно рассыпается пеплом у его ног. Но Финну уже не терпится поставить мат. Гнев, кипящий внутри его короля-колдуна, — мужчины, который продолжает биться в оковах и бесполезно кричать сквозь кляп, — должен стать куда более сытным угощением.
Орин передвигает своего коня на D4, и Финна охватывает радостное возбуждение. В наши дни так трудно найти достойного противника.
— Очень хорошо, Орин. Ты делаешь успехи.
— У меня хороший учитель. — Орин ухмыляется.
Финн испепеляет подчиненного взглядом.
— Не подлизывайся.
Улыбка Орина мгновенно исчезает.
В ответ на этот ход Финн собирается своей ладьей взять слона Орина. Тогда ему достанется восхитительная душа юной девушки с заплаканными глазами. Живот Финна сводит от предвкушения. Его руки меняют форму, чтобы он мог постукивать когтями друг о друга, успокаивая нахлынувшее возбуждение. Он даже не может сдержать вырвавшийся смешок. Когти продолжают щелкать. Цок, цок, цок…
— Шах, — объявляет Орин с блеском в глазах, разглядывая огромную доску под своим возвышающимся стальным креслом.
Кровь Финна холодеет. Не может быть…
Он снова оценивает положение фигур. Его любимая игра. Все эти души, согнанные на огромную шахматную доску, с шариковыми кляпами во рту, чтобы не могли молить об освобождении. Вынужденные в оцепенении и ужасе наблюдать, как он играет, пьет, трахается и спит. Он никогда не проигрывает в свою любимую игру.
— Если ты победишь, — умоляет чей-то голос сквозь кляп, — игра закончится? Мы все останемся живы?