Шрифт:
— Я чуть тебя не убила.
Дикон фыркает.
— Ты бы даже близко не подобралась…
— Мне пришлось ударить тебя ножом в туалетной комнате. По-твоему, это похоже на дар?
Но Дикон отмахивается от моих слов, бросает сигарету на землю и давит ее ботинком.
— Это паразит у тебя в спине питался твоей яростью. Я говорю о тебе самой. О том, кто ты есть. Быть охотницей. Быть эоном. Спасать девиц в беде и целовать младенцев.
— Но я охочусь не только ради спасения людей, — тихо признаюсь я, когда мы направляемся обратно к клубу. — Даже до сирабракса… Мне нравится убивать, Дикон. Я убийца.
Я вспоминаю жука, которого раздавила в детстве. Какое нездоровое удовольствие принесла мне его смерть от моей руки. Тот жук не нападал на невинную улитку. Он просто жил, а я оборвала его жизнь. С наслаждением.
— Ты слишком зациклена на черном и белом. «Я кровожадная. Я убийца», — передразнивает он. — Да, так и есть. Но ты убийца, которая в девяти случаях из десяти использует свои инстинкты, чтобы защищать людей. Дело не в том, плохая ты или хорошая. Того, что ты делаешь, вполне достаточно. Этого достаточно, чтобы быть хорошей.
Все это время я мечтала быть хорошей. Как остальные охотники Харкера. Но что, если Дикон прав? Что, если его философия «хороших парней не существует» не угнетает, а… освобождает? Возможно, быть убийцей, которая использует любовь к охоте, чтобы помогать людям, и правда достаточно.
Меня поражает, насколько целительным оказывается разговор с человеком — совместная охота с человеком, — который не осуждает, не критикует и не заставляет чувствовать себя неполноценной из-за того, кто я есть. Я невольно поднимаю на него глаза. Лунный свет скользит по скулам и острой линии челюсти, и я чувствую нечто похожее на благодарность.
— Лично я не очень понимаю всю эту тягу к добрым делам, — продолжает он, не подозревая о моем маленьком прозрении. — Но, — он пожимает плечами, — каждому свое.
— Чушь. А то, что ты только что сделал для Пайпер, как назовешь?
— Мне всегда нужны новые сотрудники. Не знаю, известно ли тебе, Вивьен, но мой клуб очень популярен.
Из меня вырывается невольный смешок.
В нескольких футах над нами пожилая женщина развешивает влажные простыни на бельевой веревке, натянутой между ее квартирой и соседской. Она бережно расправляет белье: некоторые вещи отделаны кружевом, другие маленькие и поношенные, возможно, принадлежат внуку. Пар от отопительной системы здания клубится в ночном воздухе, словно дым из театральной машины.
— Жаль, что у меня нет фотоаппарата.
— Ты прямо вуайеристка какая-то, — замечает Дикон.
Но затем добавляет:
— Хочешь мой телефон?
Я бы отчиталa его за одну только мысль, что камера телефона не может сравниться с моей тридцатипятимиллиметровой — или даже с полуформатной, — особенно в такое время суток, но предложение слишком меня трогает.
— Нет, спасибо.
Только теперь я замечаю уличные указатели. Мы прошли мимо «Лихорадочного сна». Мимо Фенов. Мимо моей квартиры. Мы почти у Разлома.
— Надо повернуть обратно, — говорит Дикон, словно прочитав мои мысли.
— Посмотри на это, — говорю я, заворачивая за угол и подходя к ограждению на краю Разлома. — Здесь никогда не бывает так пусто.
— Удивительно, что никто еще не додумался на этом заработать, — протягивает Дикон. — Экскурсии в половине третьего ночи. Полцены, никаких толп.
— Ты можешь хоть секунду побыть серьезным?
Я глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух и позволяю взгляду охватить огромное пространство между Северной и Южной Астерой. Мили и мили изломанных, зазубренных скал. Величественные обрывы, крутая долина внизу, беспощадная чернота на самом дне, простирающаяся до самого горизонта. И одинокий мост Эребос — единственный путь на другую сторону. Опорные балки и толстые тросы, чудо современной архитектуры, удерживающее жителей Астеры над преисподней.
— Ты когда-нибудь это фотографировала? — спрашивает Дикон.
Я качаю головой.
Он кивает, словно понимает.
— Да. Не самая привлекательная твоя сторона, верно?
От его слов сердце гулко ударяется о ребра. Не только потому, насколько хорошо он меня знает — что я предпочитаю фотографировать людей, ту часть мира, с которой всегда хочу чувствовать более тесную связь, а не что-либо, напоминающее о моей первобытной сущности охотницы, — но и потому, как разочарованно он звучит.
Мы разворачиваемся и в уютном молчании бредем обратно к «Лихорадочному сну». Изредка мимо проносится такси или, пошатываясь, проходит пьяный гуляка. Теперь, когда туман кровожадности рассеялся и я могу вспомнить, почему проснулась в таком состоянии, мне хочется кое в чем признаться.
— Мне начали сниться демоны, — говорю я. — Финн и Рид…
И ты.
— Но Одетта ни разу не появлялась. Может, расскажешь мне о ней побольше?
Например, кем она тебе приходится?
— Со временем получится, — отвечает Дикон с терпением человека, который ждет возможности освободить ее уже много-много лет.