— А твоё — чтобы работала империя.

Это был вовсе не вопрос. Это пугало. Это вдохновляло.

— Одна я империю не потащу, — призналась Немайн. — Как и ты — дороги. Ищи людей. Ищи! Нельзя быть одной…

Она уговаривала сразу двоих — Эйлет и себя. Когда сама решила глотнуть водички, подруга начала говорить сама. Быстро, взахлёб, глотая слова.

— Куда мне до тебя. Вокруг тебя люди собираются сами. А какие! Ангарат, язвища, в рот тебе смотрит, а кого любит она, тот и её деду мил. Механики, гордецы и задаваки, тебя матерью признали. Они, поросята, многое попросят, но им теперь придётся и слушаться — тебя, и сначала тебя, потом Защитника, нравится им это или нет. Вигилы, оружейники, ткачихи… Эти сами помогать не прибегут, но если им немножечко помочь и направить — горы свернут. А ещё у тебя есть Анна. Ученица! Не по договору, по старому обычаю! Одно это — восторг! Она, мать семейства, завязанного на коллегию механиков, теперь часть твоей семьи… Ой. Это что, Анна филиа Иоаннис теперь не «почтенная гражданка», а кто-то вроде зосты? Ой, взлетела… Только сама об этом не знает. А ведь это шутка! И не просто шутка, а секретная шутка!

Наследница почтовой службы Диведа ещё глотала слёзы, но уже начинала хихикать.

На полуночный хохот постучалась Анна. Её втянули внутрь. Немайн ещё заметила, что римляне правильно поступают, что спят в одежде и меняют её на свежую только утром: что ни ночь, то событие.

— Ты немного опоздала, — сказала Немайн, — мы уже проплакались. Теперь вот хохочем.

Анна осмотрела их с подозрением. Вздохнула. Достала небольшую амфору с длинным узким горлышком — оно было замазано глиной и залито воском.

— Плохое это веселье, после слёз-то, — сказала. — Хлебните по глотку, не больше — и спать. Завтра денёк будет тот ещё.

— Да, — согласилась Эйлет. — Меня с чего отец ругал-то? Разрешила епископу из Гвента выгрести всех сменных лошадей. Ну дура, да: преосвященный преосвященным, почта почтой. Надо было отстоять подставы для курьеров. А тут ещё другой епископ, ирландский, приближается по западной ветке… И чего им всем вдруг здесь понадобилось?

Анна склонила голову набок. Немайн вздохнула. Неожиданно привычным движением отломила горлышко. В ноздри ударил дух вересковых предгорий. Сказала удивлённо и растерянно:

— Анна Ивановна, а я знаю эту гадость! Горькая…

— А жизнь вообще не сладкая. Зато поспишь.

Эйлет свою долю зелья хлебнула, сморщилась.

— Точно, гадость! Ну, хоть безлошадные станции сниться не будут.

Немайн дёрнула ухом.

— Станции выкрутятся. Не знаю как, но то, что случилось — довольно обычная ситуация.

— Знаю. Отец и рассказал. Начальники станций просто нанимают лошадей у местных заводчиков — они обычно хуже выучены, зато молодые и здоровые, ну и платить за них надо. И платить будет, понятно, не епископ. Привет, моё первое жалование.

И зевнула. У самой Немайн — ни в глазу. Зато сил, кажется, немного прибавилось. Сразу два открытия. Пугающее: на организм сиды средства, рассчитанные на человека, действуют не так. Полезное: если нужно, снадобье Анны может отсрочить время эльфийской грёзы.

Немайн ухмыльнулась. У неё как раз было ночное дело. И, раз уж в этом мире надо хоть кому-то доверять — кому если не семье? Изнутри родился протест. Не семье! Только не семье!

Немайн вновь с ужасом ощутила, как сквозь память Жрицы поднимаются чувства другой личности. Которая каким-то образом всё-таки помнит.

Отца, который не разделил с женой заслуженный обоими триумф.

Мать, которая «забыла» о коронованных дочерях-соправительницах.

Старшего брата, который свою мачеху лишил власти и ограбил. И если бы эти деньги он пустил на войну с магометанами, можно было бы и простить. Он же их потратил на то, чтобы и после его смерти потомство отца от другой жены не смогло пробиться к власти.

Невестку и племянника — вот эти искалечили и убили мать и братьев Августины Ираклии. Странно, что её саму всего лишь заточили в крепость.

Мелькнула даже мысль — чужая и одновременно по-настоящему своя. «А я тоже хороша. У меня сестра есть, родная, тоже в башне сидит — и я совсем не думаю о том, как бы её вызволить. Не думаю даже о том, как мои здешние дела на ней скажутся. А ведь Анастасию Мартину вполне могут удавить — просто чтобы и она не сбежала. А ещё есть сестра от первого брака отца — Евдокия-Епифания. И вот эта… Она, наверное, единственная родственница, с кем в куцей полузатёртой памяти Августины не связано дурных воспоминаний!»

Зато новая, свежая память напомнила, что всё это — там, на востоке, да и не совсем правда. Что две семьи императора Ираклия — «столичная», потомки первой жены Евдокии и «походная», вторая жена Мартина с потомством — не жили вместе больше десяти лет, и за короткий срок после возвращения Ираклия в столицу скорее рассорились, чем воссоединились. Что общего было у Константа, который вырос в столице, как истинный наследник империи и сын по-настоящему любимого народом августа, который эту самую столицу отстоял от персов и авар, и у Августины, которая росла в военных лагерях и временных штаб-квартирах в чужих городах, при отце, который не умел быть ни правителем, ни полководцем — его готовили как разведчика и дипломата — и который на этих способностях, советах жены-племянницы да личной храбрости выиграл войну с персами. На арабов империи уже не хватило, но Константинополь оставался в тылу и безопасности, как и сторонники «столичной семьи», а верные семье «походной» полки не вернулись с кровавых полей в Сирии…