Шрифт:
Мы стояли в комнате, которая комнатой давно быть перестала. Стены с двух сторон осыпались кусками, и я сначала решил, что это обычная кладка, а потом подошёл ближе и понял, что ошибся.
Обвалились не стены, а панели. Ровные пластины в мой рост, посаженные на скрытый крепёж, и за ними виднелся скальный камень.
Стены здесь никто не строил, их вырубили, а панели прибили сверху, для красоты и порядка.
Потолок ушёл наверх метра на четыре. Луч фонаря доставал до него с трудом и растворялся в пыли.
И ещё одно я почувствовал сразу, кожей на шее. Сквозняк.
Слабый и ровный, откуда-то слева и снизу, и воздух в нём был свежий.
– Тут есть выход наружу, – сказала Эля, подняв ладонь. – Чувствуете?
– Чувствую. Только пока не знаю, где.
Мы развернулись, и Эля повела лучом вдоль правой стены.
Стеллажи.
Они стояли рядами от пола до потолка, металлические, с прогнувшимися полками, и уходили в темноту дальше, чем добивал свет. Между ними оставались проходы шириной в телегу.
Я подошёл к ближайшему.
Полки были заставлены ящиками, и в ящиках лежало добро, от которого у меня сразу зачесались руки. Болты и гайки россыпью, шайбы, втулки, зубчатые колёса всех размеров, от мелочи с ноготь до колеса в тележное. Пруток, тонкие трубки, свёрнутые листы. Бухты проволоки, аккуратные, виток к витку.
Половина ржавая до трухи. Тронешь, и остаётся рыжий след на пальцах.
А вот вторая половина выглядела как новая.
Я взял из ящика проволоку и потянулся Оценкой.
'Проволока. Сплав неизвестный. Материал, редкий.
Свойство: не ржавеет.
(Кто-то очень не любил переделывать одну работу дважды.)'
Я хмыкнул и положил моток обратно. Точнее, положил и тут же взял снова, потому что мотков там было штук сорок, а жадность у меня профессиональная.
На нижних полках стояли механизмы. Когда-то, надо думать, это были насосы, лебёдки или ещё что-то полезное, но время сделало своё дело, и теперь передо мной лежали железные болванки со следами былой формы. Ни разобрать, ни понять.
Впрочем, для меня и болванка не мусор. Ремесло работает с материалом, а не с его биографией.
И тут за спиной у меня хором разразился дуэт.
– Грильфы! – выпалили Эля и Миша одновременно, и голоса у обоих подскочили на тон.
Я обернулся.
Они стояли перед торцом стеллажа, где по металлу шла резьба: значки в столбик, ровные, мелкие, похожие на буквы ровно настолько, чтобы стало обидно, что не прочтёшь.
– Грильфы, – повторила Эля с придыханием.
– Так, – сказал я. – Кто такие грильфы?
– Грибные эльфы, мой лорд, – объяснил Миша. – Только это выговаривать долго, вот и говорят грильфы.
– Эльфы, значит. С ушами?
– Никто не видел, – честно ответил богатырь. – Они пропали давно, ещё до империи. А после них по всей земле остались города под землёй. Города, городки и просто дыры со всяким добром.
Эля уже гладила ладонью полку.
– Это очень большая удача, – сказала она.
– И очень большая опасность, – тут же добавил Миша.
Вот это, кстати, я оценил. Обычно люди сначала радуются, а про опасность вспоминают уже с перевязанной головой.
– Удача понятно, – кивнул я. – А опасность в чём?
– Механизмы у них до сих пор работают, – сказал Миша. – Не все. Но угадать, какие именно, нельзя, пока не наступишь.
Ну разумеется. Было бы удивительно, если бы за целой кладовой хорошего металла никто не приглядывал.
А в голове у меня тем временем закопошилось воспоминание из другой жизни. Была одна отличная игра, про древние свитки, и там тоже под землёй жил народ, который умел строить машины лучше всех, а потом взял и весь куда-то делся. И вот в их развалинах я в своё время оставил, наверное, месяц жизни.
Ни Эле, ни Мише я об этом рассказывать не стал. Долго объяснять, что такое игра, а главное, зачем взрослый мужик неделями лазил по чужим руинам, не имея возможности вынести оттуда что-то в реальный мир.
Мы пошли вдоль стеллажей, и склад всё не кончался.
Я насчитал одиннадцать рядов, потом сбился, потому что Эля позвала меня смотреть на ящик с гладкими стеклянными трубками, целыми, ни одной битой. Она держала одну на ладони и смотрела на неё так, как обычно смотрит на аккумуляторы.