— Серьезно? То есть тебе самому не кажется странным такое вот совпадение?

— Нет, — качает головой, уставившись на меня глаза в глаза. — Абсолютно. Это просто чужой ребенок, у которого разыгралась фантазия.

— Конечно. Спасибо, — улыбаюсь я.

— За что?

— Ты не поймешь, — отмахиваюсь со смехом. Ведь, правда, как ему объяснить, что мне просто нужно было услышать это от какого-нибудь другого человека, чтобы мои мозги тут же встали на место.

Гуськов выгибает бровь и немного осуждающе качает головой. Мы несколько секунд смотрим друг на друга. И знаете, мне становится легче. Потому что все так, да… Никакой мистики и знаков судьбы. Никакого переселения душ. Есть просто маленькая девочка. Есть ее уставший отец. Есть женщина с не до конца пережитым горем. И очень странное совпадение. Вот и все чудеса!

— Тебе не стоит ввязываться в этот праздник, — говорит Миша.

Конечно, он прав. Спорить с ним сложно. Я и не берусь. Приподнявшись, ерзаю на стуле в попытке найти более удачную позу, и тут ногу простреливает очередной вспышкой боли. Такой резкой, что я даже ахаю.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Нога болит?

— Слегка ободрала о стремянку.

— Покажи.

— Да ерунда!

— Инга.

Тот самый тон, от которого раньше хотелось одновременно спорить и слушаться. Я сдаюсь. Но меня заставляет отступить вовсе не его настойчивость, а привычка. Наверное, когда слишком долго живешь с человеком, некоторые вещи остаются с тобой навсегда. А может, обо мне просто слишком долго никто не заботился, и сейчас я не хочу себе отказывать в этом маленьком удовольствии.

Миша опускается к моим ногам и, задрав вверх широкую брючину, присвистывает:

— Да тут конкретное воспаление. В больницу ты, конечно, не ездила?

— Ну, какая больница, Миш?

— Доедай. Я тебя в травмпункт отвезу. Здесь недалеко.

Я что-то там лепечу, возмущаясь, но Гуськову до моих причитаний как будто совсем дела нет. Он, активно работая челюстями, доедает свою шакшуку и переключается на сырники. Ну… Я тоже принимаюсь за круассан. Доев, едем в травму. К тому моменту нога прилично так отекает и начинает не на шутку болеть. К счастью, перед нами почти никого. Только…

— Мама! — ахает Катя.

У меня сердце буксует. А ноги, которые меня и без того не очень-то держали, окончательно слабеют. Так, что я, может быть, даже упала бы, если бы меня не придержал Миша.

Судорожно облизываю мгновенно пересохшие губы. С глупой улыбкой смотрю на Катюшу, сидящую у кабинета травматолога. Перевожу взгляд на потрепанного плющевого зайца у нее на коленях. На розовый пластырь с единорогом, украшающий ее лоб. И только потом обращаю внимание на Андрея.

Наши взгляды сталкиваются. Чарский выглядит так, будто не спал примерно столько же, сколько и я. Взъерошенные волосы. Щетина. Темная футболка под расстегнутой курткой. В руках бутылка с водой.

Катя тем временем соскальзывает с кушетки.

— Катюш, стой, — дергается Андрей, но поздно. Она уже несется ко мне через весь коридор. Мне остаётся только распахнуть объятья. Гуськов перехватывает меня за талию и крепче прижимает к себе.

— Мамоська! — врезается в меня Катя, выбивая дух из нас обеих.

— Привет, Катюш. Ты опять меня с мамой спутала? Я — Инга, помнишь? Тетенька, которая организует твой праздник.

В общем, все правильно говорю. И крепко прижимаю ее к себе. Потому что говорить я могу что угодно. А чувствовать — нет. Меня ломает. Катя пахнет детством, клубничным шампунем, пластилином и немного лекарствами.

Ее маленькие ручки обнимают меня за шею. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе насладиться этими бесхитростными объятиями. Открываю и… встречаюсь взглядом с Андреем.

Отстранившись, я тычу пальцем в курносый нос:

— Поняла? М-м-м?

— Неть. — Хмурится.

— Ну, это ничего. Поймешь еще. Лучше расскажи, что с тобой приключилось? День рождения отменяется, или нет?

— Я упала.

Голос у Катюши трагический.

— Сорвалась со шведской стенки. Вроде ничего страшного, но я решил перестраховаться, — поясняет Андрей, подходя ближе.

Катя включается в диалог, с гордостью делясь подробностями своего падения и активно размахивая руками. Я киваю, слушая ее вполуха. И впитываю, впитываю, впитываю в себя каждый ее взгляд, каждый жест и поворот головы.

— А ты ко мне плиехала, да? — спрашивает, немного выдохшись.

— Ну… Вообще-то я тоже свалилась.

— Со сведской штенки?

— Ах, если бы. Все гораздо прозаичнее — я упала со стремянки.

— Тозе вниз головой?

— К счастью, нет, — хихикаю.

— Залко.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Разве можно быть настолько очаровательной? Жалко ей… Вот умора. Катюша в ответ тоже улыбается. Твою ж мать. Как щемит в груди!

— Чарская Екатерина Андреевна! — окликает Катю медсестра. Улыбка на губках Катюши меркнет.

— Не хосю к влачу. У миня нисе не болит.

— Болит, не болит, а провериться надо, — стоит на своем Андрей. — Тебя просто посмотрит доктор. А потом мы поедем есть мороженое.

— И сколько зэ саликов ты мне купишь?