— Не уходи.

— Мне нужно. А то ножка никогда не заживет, и я буду хромать.

Инга улыбается Кате и, действительно прихрамывая, направляется дальше по коридору в сопровождении того самого мужика. Он что-то тихо ей говорит. Инга отвечает. Готов поклясться, он настраивает ее против нас. А я почему-то продолжаю смотреть им вслед, слегка поскрипывая зубами. И даже себе не могу объяснить такой бурной нездоровой реакции.

Все же очевидно. Нормальный мужик. Нормальная женщина. Нормальные отношения. Если бы мне показали их со стороны и попросили угадать, вместе они или нет, я бы поставил все деньги мира на то, что вместе. Причем давно. Уж слишком слаженно у них все… То, как он забрал ее сумку, а она отдала. То, как доверчиво позволила ему придержать себя за локоть.

Неясно, конечно, почему при таких вводных она посреди ночи разрабатывает сценарий дня рождения для чужого ребенка. Я бы предпочел, чтобы моя женщина ночью спала, а если и бодрствовала, то совсем по другой причине.

Этот же, похоже, не возражает.

Впрочем, какое мне дело?

Инга не моя женщина. Я ее знаю без году неделю. Точнее, два дня. Может, на меня так подействовали Катины фантазии? Перевожу взгляд на поникшую дочь. Самое время перестать их подпитывать.

Я присаживаюсь перед ней на корточки и ловлю Катин взгляд.

— Кать.

Дочь шмыгает носом. Смотрит исподлобья. Несчастная. Лохматая. С пластырем на лбу…

— Что?

— Пойдем, малышка. Я отвезу тебя к Нюше. Меня ждут на работе.

— Не-е-ет…

— Да. Инге нужно сделать снимок, врачу — посмотреть ее ногу, а тебе — домой. Отдыхать.

— Я хатю к маме!

— Катя, — голос у меня выходит жестче, чем хотелось бы.

Она вздрагивает, заставляя меня почувствовать себя последней скотиной. Молодец, Чарский. Накричи еще на ребенка в травмпункте и смело подавайся на звание «отец года».

Выдыхаю. Провожу ладонью по лицу.

— Послушай меня. Если ты сейчас будешь хорошей девочкой, не станешь кричать и спокойно поедешь домой, завтра вы с Ингой еще увидитесь.

Катя поджимает губки.

— Плавда?

— Правда.

Она недоверчиво щурится. Вот это характер! Три года ребенку, а она уже построит кого угодно.

— Обесяесь?

— Обещаю.

— И она не уйдет?

Твою мать.

Вот здесь бы мне сказать что-нибудь взрослое. Правильное. Умное. Что Инга — не мама. Что нельзя так привязываться к чужим людям. Тем более что, вполне вероятно, у Инги действительно есть ребенок. Но, ё-мое, свой!

А я смотрю на дочь. На ее дрожащий подбородок. На глаза, полные такой отчаянной надежды, что у меня просто не поворачивается язык положить конец её дурацким фантазиям.

— Инга — продавщица из свечной лавки. Завтра вы обязательно увидитесь, потому что она организовывает твой праздник, — говорю осторожно. — Будет весело.

Катя колеблется, но потом все же кивает.

— Ладна.

И я мысленно обещаю себе, что это будет в последний раз. Отметим день рождения — и все. Эта странная, нездоровая, непонятно зачем устроенная авантюра подойдет к концу. И больше мы в этот магазинчик — ни шагу. Потому что всё это неправильно. Если не сказать — нездорово.

Катя не должна искать мать в первой же красивой женщине с мягким голосом. А я не должен хотеть эту женщину так, будто мне вновь шестнадцать.

Решено. Подхватываю дочь на руки. Она доверчиво кладет голову мне на плечо, цепляясь ручками за ворот пальто.

— Пока мамоське скажем? — тихо спрашивает она.

— Инге. И нет. Мы не будем ее отвлекать. А еще давай договоримся, что ты не будешь называть ее мамой. Твоя мама на облачке, помнишь?

Катя сопит, но, к счастью, не спорит. Возможно, падение чуть сбило и ее боевой настрой. Надеюсь, временно. Потому что, если честно, другую Катю я не знаю и, наверное, не хочу знать.

На выходе из травмпункта нас догоняет тот самый врач.

— Папаша! За ребенком обязательно наблюдайте. Если рвота, сонливость, или не дай бог галлюцинации — сразу обратно.

Я автоматически киваю.

Галлюцинации у нас, доктор, начались еще вчера в свечной лавке. Но не думаю, что это по вашей части.

До дома Катя доезжает молча. Это настораживает сильнее, чем истерика. Она сидит в кресле, прижимая к себе зайца, и смотрит в окно так задумчиво, будто переосмысливает жизнь. Не слишком ли рано для экзистенциального кризиса?

Анна Сергеевна открывает дверь почти сразу. Судя по лицу, уже готовая к плохим новостям.

— Что-то серьёзное? — ахает она, как наседка, кудахча над Катей и параллельно выслушивая мой рассказ.

— Да нет, но в сад её пока лучше не вести. Ничего?

— Скажете тоже! Конечно. Главное, что с нашей кнопочкой, прелестью маленькой, все хорошо. Ой, ты только посмотри, какая шишка! Все твои друзья обзавидуются.

— Молчите. А то она еще себя покалечит, чтобы оставить совсем уж неизгладимое впечатление… — шикаю на Анну Сергеевну. Та хохочет.