Private-Bookers
Совушка
вернуться

Ошецки Клэр

Шрифт:

Он медленно протягивает к тебе руку.

Касается пальцем твоей щеки.

Он словно уколол тебя веретеном, точь-в-точь.

Ты проваливаешься в глубокий темный сон.

Твой отец уколол тебя веретеном – и ты превратилась в камень. Я стараюсь не винить его. Таков его способ устанавливать контакт. Твое тельце слишком мало для того, чтобы вместить его крупные мужские чувства. Ты не такой ребенок, какого он ждал. Не такой ребенок, какого он хотел. Ты спала как камень шесть часов подряд. Ни единого шевеления. Едва заметное дыхание. В какой-то момент мы с твоим отцом волшебным образом поменялись местами. Я вижу, как истинные сущности покидают наши тела и на какое-то мгновение на лету задерживаются взглядом друг на друге, прежде чем поменяться чувствами и обязанностями. Теперь это я тебя люблю и посвящаю жизнь заботе о тебе, а он – человек, который жалеет, что ты родилась, и даже сейчас молится, чтобы ты умерла во сне. Мой муж, еще недавно любовь всей моей жизни и твой защитник, превратился в нашего общего врага. Ох, быстро-быстро-быстро. Нужно тебя разбудить. Нужно тебя спасти. Враг преграждает мне путь широкими, как стена, плечами.

– Пусть поспит, дай ей поспать, – говорит твой отец. – Врачи говорят, ей надо много спать.

– Жалкий жестокий мужчина, – говорю я.

– Эй. Успокойся, – говорит он. – На твоих глазах я звонил в больницу. Ты сама слышала, что сказали врачи. Они все говорят одно и то же. Говорят, что прогноз плохой. Говорят: пусть спит, пусть отдыхает, пусть уходит. Я не брился. Ничего не ел. Я не отходил от нашей девочки. Ты сама знаешь, что должно случиться. Для этого ты и принесла ее домой. Нашей девочке правильно быть дома, рядом с нами, когда настанет час. Она так безмятежна. Пусть покоится с миром.

Я бью его в грудь кулаками, вырываю ему клочки волос. Он воспринимает это как сцену моей капитуляции. Он прижимает меня к груди, и, когда я вдыхаю его мужской запах с нотками пота, меня словно прорывает. «Отпусти», – говорю я, но он не слышит. Он оглушен собственным горем. Телефон звонит каждые шесть минут. Это его родственники, которым муж все время говорит одно и то же: «Нет, не приезжайте, лучше вам не приезжать». Он то и дело плачет, чтобы отвлечь самого себя от тайного плана позволить тебе умереть во сне, а потом начать все заново с новым, другим ребенком. Все наши соседи поддерживают план мужа. Они приходят к дому, одетые как гробоносцы. Они сидят на нашем диванчике, словно в трауре. Делают подношения в виде еды в контейнерах. На всех поверхностях в кухне слоями гниет пища. Почему же соседи не просят показать им младенца? Где подарки в виде милейших, вязанных вручную пинеток? Где мягкие одеяльца и серебряные погремушки с выгравированным именем ребенка? Где ладан и смирна? Где славные малюсенькие чепчики?

На рассвете я слышу вежливые шорохи и хрипы из твоей кроватки.

Твой отец, уставший нести свою вахту, не слышит и спит.

– Иду! – говорю я и на нетвердых ногах в полудреме крадусь к тебе.

Ты не просто проснулась, но мечешься по кроватке и бьешься головой об прутья решетки. Твои глаза по-прежнему плотно закрыты, но инстинктивно ты поворачиваешься слепым личиком ко мне. Подгузник сполз, ты лежишь в собственных испражнениях. Когда я вынимаю тебя из кроватки, ты бьешь меня по лицу обоими крыльями. Я напеваю и мычу что-то себе под нос, пока ты кричишь и бьешься в моих руках. Это отчаянный дуэт. Я пытаюсь нежно покачивать тебя. Пою тебе тихую песенку в черное ушко. В конце концов ты успокаиваешься. Начинаешь сосать свой коготок. Я укладываю тебя на пеленальный столик, вытираю салфетками и надеваю новый подгузник. Я использую мягкие тканевые подгузники с булавочками по бокам, потому что эти одноразовые с полиэтиленовым слоем усугубят раздражение на твоей коже. Посмотри, какие мягкие. Теперь ты вся чистая и переодетая, и я продолжаю тебя ласкать и нежить. Давай-ка мы с тобой покушаем. Кончик яйцевого зуба едва проглядывает в глубине, за розовыми губками, когда ты открываешь рот и начинаешь сосать молоко. От голода ты жадно набрасываешься на грудь. Через несколько минут снова пора менять подгузник. Я чувствую, как намокает моя одежда, а под ней и кожа. На этот раз, меняя подгузник, я допускаю ужасную ошибку и укалываю тебя булавкой. Капля крови попадает на кипенно-белую ткань, и тогда ты бросаешься на меня, клюешь в грудь, клюешь до крови – и мы вместе причитаем, вместе плачем, вместе кровоточим. В этот самый момент ты решаешь открыть глаза и впервые видишь свою маму, а я смотрю на тебя, моя родная, воплощение дикой красоты в моих руках, я чувствую, как сердце вылетает из груди, и вспоминаю, как драгоценна жизнь – и как она бессмысленна.

Этот изумительный момент не может длиться долго. Мы моргаем. Монотонная будничность наползает на нас с глухим звуком. Новое чувство угасает и забывается.

Утром, когда просыпается твой отец, я пытаюсь рассказать ему о том, чему ты научила меня, малышка. Пытаюсь рассказать твоему отцу о любви, о прощении, о безупречности.

Но он измотан дежурством у твоего ложа, он оплакивает то, что ты выжила, а ты кричишь, надрываешься у меня в руках, мои слова искажаются, коробятся, пока собственная речь не начинает казаться мне речью сумасшедшего.

Дни сменяют один другой. Ты все живешь и живешь. Внутри меня – влажная и сложная география, пропитанное пoтом пространство смешанных чувств, неопределенности и сожаления, и все эти чувства растекаются вокруг моего тела, как огромный парк Серенгети, темный и опасный. Границы расплываются. Правда в том, что я понятия не имею, как быть твоей мамой. Я медленно ползу по сухой степи, слепая, безрукая, безногая, как червяк.

Твой отец приноравливается к новой роли отца, работая по пятнадцать часов в день, потому что хочет как можно реже бывать дома, пока не смирится с тем, что ты выжила. Я приноравливаюсь к своей новой роли матери, трудясь двадцать четыре часа в сутки, потому что у тебя такой быстрый метаболизм, что ты можешь погибнуть, если я не буду тебя кормить и менять подгузники круглые сутки без остановки. Стоит мне закрепить на тебе чистый подгузник, как его тут же пропитывают твои водянистые, похожие на гуано испражнения. Ты производишь их в таких количествах, что почти невозможно поддерживать твою чистоту; если же я по недосмотру оставляю грязным хотя бы один участок твоего тела, ты принимаешься с бешеным энтузиазмом чистить перья клювом, отчего на коже появляются ссадины, а в них заводится инфекция. Как бы я ни старалась, вскоре ты вся покрыта болячками и ранами.

Однако, как говорится, голь на выдумки хитра, и довольно скоро у меня появляется идея. Я решаю использовать кастрюльку для мясного бульона известного бренда «Ле Крёзе», которую подарила нам на свадьбу моя свекровь, не по назначению, а для поддержания чистоты твоего тела. Ты весишь килограмм триста граммов, как небольшой бройлерный цыпленок, и кастрюлька как нельзя лучше подходит тебе по размеру. Я сажаю тебя в эту кастрюльку, опускаю на дно ванны и включаю кран. Вода заполняет кастрюльку и начинает переливаться через край. Таким образом вся грязь оказывается в ванной, а вода, в которой ты сидишь, постоянно остается чистой.

Целый день ты плещешься и радостно воркуешь.

Целый день я сижу на корточках в луже возле ванной и одеревеневшими руками придерживаю твою головку.

Когда поздно ночью с работы приходит твой отец, я, кажется, успеваю задремать, потому что меня будит его крик: «Господи боже мой, ты сейчас утопишь ребенка!»

Меня это возмущает. До глубины души. Ты в полном порядке.

Ты ни разу не погрузилась в воду с головой.

Точно не больше одного раза.

А еще это он хотел, чтобы ты умерла.

  • Читать дальше
  • 1
  • ...
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка