Всё, что могло попасться на крючок, попасться в ловушку или сеть, или стать жертвой гарпуна — было тут.

— Э, — сказала Немайн. — Сегодня что, четверг?

— Просто мы заметили, что любишь рыбку, — улыбнулась Екатерина. — Вот и решили подсластить неприятный разговор.

— Точней, полить его рыбным соусом!

Если диведцы в большинстве своём числили себя римлянами, а потом уже считались, кто из какого народа произошёл, то гарума на столе не могло не быть — разумеется, обильно сдобренного местными травами, особенно тмином, и разведённого маслом. Привозным, африканским, оливковым.

Слуг, что подали на стол дары морей и нив, прогнали. У дверей встала стража — не городские вигилы, всадники комитата Защитника.

— Лишних ушей нам не надо, — сказал Гулидиен. — Да, отец Луций, табличку с проклятием отдай мне: передам по принадлежности вместе с приказом тщательно расследовать дело. Малефиков в моих городе и государстве я не потерплю.

Приор кивнул и без особой охоты передал ему свинцовую табличку.

Пришло время начинать серьёзный разговор. Немайн решила выступить первой.

— Я не «та самая», — сказала она. — Кто слышал, тем напоминаю, кто не слышал — пусть услышит. Я не сестра и не жена Нуаде Среброрукому, я не сражалась с сынами Миля при Тальтиу, я не сидела вороной на плече Кухулина, я вообще вороной оборачиваться не могу. Я не обращала воинов в безумие во время схваток за быка из Куальгне, и я не предрекала разрушение Дома Да Дерга. Меня неправильно называть Бадб, Морриган, Немезидой и именами других добрых или злых языческих божеств — то есть, согласно Аврелию Августину, ангелов или демонов. Ну вот так мне с прозвищем повезло. Могла бы поменять, но отец Луций прав — не поможет. Глаза и уши останутся, и кто захочет увидеть во мне нечеловека — увидит. Вот так, преосвященные епископы, святой отец.

Замолчала. Сунула в рот, что попалось под руку, зажевала, не чуя вкуса. Слушала недолгую тишину — пока епископ Теодор не взоржал, громче и грубей любого жеребца.

Немайн скосила на него серые глаза так, что стало видно алые прожилки в уголках белков.

Отец Луций поднял бровь. Гулидиен остался невозмутим. Преосвященный Урбан из Города Легиона поспешно дожевал кусок.

— Теодор, — сказал, — ты чуть-чуть не вернулся на путь смертоубийства! Ты чуть не убил меня: я мог подавиться! Потому, в качестве компенсации, требую: поясни, что ты такого весёлого нашёл в этом искреннем, замечу, отречении.

Улыбка пропала с лица епископа Теодора.

— Именно то, Урбан, что это было именно отречение. Безусловно, сида-христианка Немайн — не «та самая». Не злой дух, не кровожадная колдунья, не ворона, не река. Она приняла святое крещение, а вместе с ним согласилась с долей адамова семени. Это хорошо — для её души. Но нам то что делать? Делать то что?

Немайн хмыкнула и решила попробовать ячменно-овсяную полоску. Почему нет? Обращаются-то не к ней, поминают в третьем лице — вот пусть между собой и разговаривают. Только откусила, Защитник сообщил:

— Кстати, эти хлебцы выпек один из лучших булочников города по твоему рецепту.

Немайн забыла про то, что еду жевать надо.

— Да, — подтвердил Клотен. — Именно по твоему — ну, ты ему не лично насоветовала, но ты же болтала с ткачихами? У женщин зачастую язык длинней волос, ну и мужья в разных коллегиях состоят. Запомни на будущее — надо, чтобы что-то знали в городе все — шепни ткачихе.

— И что хлебцы? Тесто поднялось хорошо? — уточнил преосвященный Теодор.

Вопрос был нечестный, даже подлый: смесь ячменной и овсяной муки поднимается плохо. Очень плохо.

Только Клотен Гулидиен подал священнику постную полоску.

— Сам смотри, отче.

Тот не только принял хлебец — откусил пресноватый кусочек, годный, чтобы сопроводить любое блюдо. Не старому солдату и аскету крутить носом перед таким угощением — и уж в ячменном хлебе он кое-что да понимал! Раньше. Тесто поднялось хорошо, как с ячменным отродясь не бывало. И хлебец точно не кислый, скорей безвкусный…

— Тесто киснет и не всходит — рядом нечистая сила. Тесто остаётся пресным, но поднимается лучше, чем когда-либо…

Он замолчал, многозначительно обведя взглядом коллег — а заодно Защитника и ту, которая почему-то отказалась быть богиней.

— Рецепт такой, отче, — сообщила сида. — И пекарь очень хороший. Положи он чуть больше уксуса, вам было бы куда как кисло!

Фехтование словами шло бойко.

Немайн призналась себе, что начинает получать удовольствие от такой игры, несмотря на то, что ставка — мера того, насколько эти остроумные и даже милые в чём-то собеседники испортят ей жизнь.