Немайн опровергала аргументы, рушила предубеждения, но прелаты по-кошачьи ловко отпрыгивали на исходные, и, отсалютовав кружкой эля вместо клинка, бросались в схватку заново. Она уже давно прощупала позиции каждого, и теперь, хитря и вертясь, подводила их под фланкирующие атаки коллег. Их больные точки становились её укреплениями, проблемы и желания — превращались в сложный рельеф, который можно было как-то использовать, отмахиваясь словами вместо меча сразу от трёх оппонентов.

И она берегла, выжидая момента, свои главные козыри в споре, точно однозарядные пистолеты за поясом.

Соперники не были едины.

Епископ Урбан болезненно отзывался на любой намёк на необходимость меритократии и борьбы с симонией в Церкви, а ещё он жил в мире, в котором нечестивые народы Гог и Магог уже явились в мир и притворялись саксами и англами, а заодно ютами, фризами, данами и норгами. Он даже на простое упоминание купца с Готланда чуть анафемой не разразился! А хотел он, кажется, ни много, ни мало, вырастить из кафедры Города Легиона архиепископию диоцеза Британия — и передать её в наследство сыну. Отсюда большая заинтересованность в крещении любых язычников, кроме германцев — чтобы заслуги были!

Преосвященный Теодор не любил ирландских монахов и когда их изгоняют, заботился о своей душе и прощении личных грехов, ну и о том, чтобы вернуть себе епархию Диведа, которую, по его словам, он оставил сугубо временно, просто чтобы проводить братию на новое место. Мол, если настоятель решил переселиться, как это касается епископа? Того, что кафедра была привязана именно к монастырю, упорно не замечал, как и ирландский обычай, когда настоятель начальствовал над епископом.

Отец Луций очень не желал, чтобы римскую миссию выжили с не слишком гостеприимного диведского берега. Ну а там известно: римский епископ коготком зацепится — во благовремении страна будет их. Сожрали карфагенский патриархат, залезли в Далмацию, раздавили независимость галльских епископов, почти подмяли Испанию. Другое дело, что Луцию не хотелось быть тем, кто только засеял поле, а пожинать плоды оставил другим. Он был не прочь сам примерить облачения епископа и, если повезёт, архиепископа, и при жизни получить статус равноапостольного святого. Сделать то, что получилось у Патрика и Августина Кентерберийского.

Так вот и выходило, что римская аристократка, да ещё, видимо, беженка, не слишком помогала их планам. Зато языческая богиня, принявшая крещение — ещё как! Это заслуга, это возможность стать её наставником-кукловодом, это, к конце концов, повод просить поддержки, если что пойдёт не так. У папы — для отца Луция, у монастырей Ирландии — для епископа Теодора, у местных королей и епископов — для преосвященного Урбана. Крещёная богиня — новообращённые язычники, из которых могут получиться восхитительные фанатики и уж такой объект паломничества, что у прелатов дух захватывало.

Да, Немайн и в их глазах не обязана была стать совсем уж неодушевлённым объектом. Прелаты были готовы выслушать её, даже договариваться с ней, учесть какие-то интересы — только не к тому, что маленькая красноволосая сида подожмёт уши да отвергнет удобную для них роль.

Вот и теперь они нет-нет, да пробуют заманить её на удобное каждому из них место.

— У тебя хорошие отношения с Защитником, — замечает Теодор, — и это очень славно. Вы не будете рвать куски друг у друга изо рта, как мой прошлый настоятель с отцом Клотена. Вы могли бы составить отменную симфонию власти духовной и власти мирской: создать приятную жизнь на земле, а после спасение на небесах. Для всех.

— Теодор, Немайн не Бригита. Ты ведь не хочешь быть монашкой, пусть и настоятельницей. Так? — уточняет Урбан.

— Ты крестилась, значит, хочешь спасти душу. Монастырь — лучшее место, чтобы сделать это! — ирландский епископ аж привстал, опершись руками на стол. Уже забыл о нравах собственной обители?

На язык рвутся злые-злые слова, но умалчивать внутренний цензор Немайн позволяет. Запрещает только врать, да ещё заставляет дёрнуть обеими ушами назад с поворотом. Монастырь для Немайн — это ад. Жрица желала детей… Вот как начала умирать, так и поняла, что протянула слишком долго, дооткладывалась. Августина толком не помнит ничего, зато чувствует ужас обителей-тюрем, в которых зачастую заканчивают свой век былые августы, с насельницами-палачами, что получают наслаждение, терзая павших великих, выслуживаются перед новыми владыками. Могут даже искренне спасать «грешниц» — и удавить по первому приказу или при попытке побега.

Так что Урбан прав, очень прав, и Немайн решает ему это показать — чтобы, сделав шаг навстречу, пролетел дальше, размахивая руками.

— Даже если меня, скажем, постригут насильно, я не буду считать себя связанной обетами ни в малейшей степени, — заявила сида. С прижатыми к голове ушами и глазами в щёлку это даже звучало сколько-то убедительно.

— Чтобы тебе не могли навязать нежелаемого, нужно иметь силу или репутацию. Лучше всего — и то, и то вместе, — принялся рассуждать отец Луций. — Крещёная богиня — не простая мирянка, путь даже хорошего рода. Опять же, ты сида и тебя зовут Немайн. Ты не можешь лгать, и это хорошо — это полностью исключит самозванство! Тебе и делать ничего не надо… Твоя речь-отречение была, правда, немного безыскусна, но искренна и хороша, вот только что она людям? Очередное рассуждение учёного софиста о том, что «Илиаду» написал не Гомер, а другой грек с тем же именем.

На мгновение за столом повисла тишина. Епископ Теодор и сесть не успел — хохотнул. Осёкся от слов сиды.

— Отец Луций, вы уверены, что вы служите той силе? — спросила Немайн. — У вас очень хорошо получается лишать людей надежды. Хотя решение проблемы моей так называемой «божественности», ещё раз напомню, заключается всего-навсего в том, чтобы пастырь хорошо исполнял свою службу. Сумел донести до простого люда мысли Аврелия Августина или Дионисия Ареопагита.

— Рано тебе, Луций, быть епископом, — бухнул Урбан. — И да, мне тут птичка напела о вашем прошлом диспуте… Случись война, ты за кого молиться будешь? За наших, али за германцев?