Немайн без оружия чувствовала себя маленькой, слабой и беззащитной, но нашла в себе силы напомнить:

— Заповеди «не убий» отнюдь не преступают те, кто ведёт войны по полномочию от Бога или, будучи в силу Его законов, то есть ввиду самого разумного и правосудного распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью.

Слова Аврелия Августина, сказанные в два выдоха, придали сил отцу Луцию. Он зашагал по плиточному полу, попирая ногами остатки языческого капища. Раскрыл ограждение алтаря, на миг замялся — после чего вступил в струящийся сверху свет. Окна квадратной башенки над алтарём в ясные дни исправно заполняли алтарь радостным светом, оставляя прочие части храма в загадочной и чуточку скорбной полутьме. Меч полыхнул весёлыми искрами полированных каменьев, ножны добавили к ним мягкое сияние начищенной бронзы. Тови казалась живой, чудесной и заслуживающей благословения. Отец Луций вдохнул поглубже и решительно положил ждущее таинства оружие на жертвенник, рядом с дароносицей, прочитав строфу, которую Немайн узнала сразу: «Благословен Господь, твердыня моя…» Псалом Давида против Голиафа. Римский приор назвал его сто сорок четвёртым псалмом, и на Немайн дохнуло холодком раскола. Католики. У них даже Давид и Голиаф сдвинуты на единицу, будто Библия — это таблица, в которой римский архиепископ волен по своему усмотрению переставлять числа.

Так случалось каждый раз: если глава римской миссии показывал себя с хорошей стороны, немедленно что-то напоминало о его неправильности и чуждости.

— Ну хоть не на престол, — буркнул между тем епископ-воин.

Немайн кивнула.

— Тогда меч пришлось бы оставить в алтаре, — сказала она, — и использовать… ну, скажем, для обороны храма от святотатцев.

То, что меч пристроили не со священными предметами, а со служебной утварью, даже хорошо. Символично. Тови освящается именно для службы, зачастую — неправедной, хотя и не греховной.

Дело было сделано. Немайн глянула на одного прелата, на другого. Обложили, сейчас начнут препарировать душу словами. Дёрнула по-очереди обоими ушами.

— Время уже за полдень, — сказала. — Я обычно в это время молюсь Господу нашему. Я сделаю это, и тогда мы хорошо, обстоятельно побеседуем. Хорошо?

Отец Луций против воли приподнял уголки губ. Он-то знал, что из себя представляет полуденная молитва Немайн. Приезжим епископам только предстояло это узнать, и это будет довольно интересный опыт.

Немайн была в храме — и далеко-далеко, в других местах и временах. Сидела на границе света и полумрака, в привычной уже коленопреклонённой позе с поднятым вверх, к фреске с ликом Спасителя, лицом. Парад воспоминаний проходил перед глазами, и ей приходилось решать — важные они или нет. Сейчас, когда она поняла свою суть, было очень интересно отдирать наложенные на другой мозг воспоминания Жрицы — и надеяться, что под ними, точно под написанными на скоблёном пергаменте буквами, проявится другой текст: память Августины-Ираклии, восточно-римской августы.

Было страшно, очень страшно потерять хотя бы кусочек себя, затереть по недомыслию что-то важное для её нынешнего характера — и одновременно до безумия интересно и азартно. Казалось, будто после тяжёлой болезни проявляются новые воспоминания: совершенно другая жизнь, и одновременно совершенно своя. Немайн удивлённо пересматривала видения из двадцать первого и из седьмого века. Там и там была она. Разная, но она. Никакого противоречия. Никакого отторжения.

Немайн улыбалась — слегка-слегка, кончиками губ и изгибом полуприкрытых ресниц. Тихо, неразборчиво для людей вокруг, шептала слова на всех языках, что стали родными, и русский мешался с царским парфянским, и среди этой странной смеси журчала классическая латынь и звякал железом говор позднеримского военного лагеря.

Сквозь воспоминания просвечивали тени людей — прелатов, ученицы, подруг, правителя и его невесты… досточтимого Амвросия. Немайн слегка подвсплыла из грёзы, недоумевая: врач-то здесь зачем? С другой стороны, а почему ему и не придти в церковь? Стоит, никому не мешает… Немайн не мешает, это главное.

Вот вновь и вновь повторяющаяся сцена: перед усталыми глазами в поле 3D проектора смещается схема реактора. Узлы, на которых задерживается взгляд, увеличиваются, позволяют рассмотреть себя в подробностях. Жрица ищет убившую её ошибку — она ещё может успеть сделать хотя бы это. Воспоминание несёт с собой тень отчаянной решимости, азарта… возбуждения, вызванного лучевой болезнью. Терапия, боли, медленное отступление в никуда будут потом. Сейчас она, обречённая, чувствует себя спокойно и легко, разум фонтанирует идеями… которые память не сохранила. Видение тускнеет. Инстинкт требует сохранить воспоминание или отвергнуть. Немайн невесело, но это часть её сути, это неотчуждаемо.

Схема реактора истончилась и растворилась в глубинах памяти, рядом послышались шаги — то ли настоящие, по плиточному полу храма, то ли по покачивающемуся под ногами гулкому настилу моста через Босфор. Отец, резко вскочив на опухшие, нежелающие служить ноги, уверенной твёрдой походкой шагает навстречу сыну, соправителю… главной угрозе для его пошатнувшейся власти и его ненавистной народу Нового Рима «походной» семьи. Два императора, отец и сын. Ираклий — воин, проведший жизнь в походах, администратор великой империи, учёный и проповедник, триумфатор и сокрушитель империй, чья армия разбита, а власть почти рухнула. Константин — правитель города, что стоит всего прочего мира, защитник и любимец народа, политик и оратор, человек, в руках которого сосредоточилось всё, что и осталось от недавно великой страны.

Старый и молодой львы. Опухшие от водянки ноги одного — пока не отнялись, чахоточный кашель другого — пока не кровавый. Они обнимаются, искренне, ища опоры друг в друге, на глазах народа и сената. Да видят все, пока эти двое живы — не будет раздора в семье, страна будет стоять и бороться! Немайн омывает надеждой и нежностью былой Августины Ираклии, но она-зрительница знает: это ненадолго. Видение тускнеет, но его тоже следует сохранить. Это — тоже часть Немайн…

Между тем досточтимый Амвросий осторожно приложил два пальца к шее сиды, несколько долгих мгновений отсчитывал пульс. Его пальцы привыкли различать малейшие нюансы пульса у раненых, замерли — ритм был странно ровным, как у человека в гипнотическом сне. Врач помрачнел.