— О’кей, — сказал О’Коннор. — Тогда мы начинаем.

Поляк постоял немного и посмотрел, как головы внизу пружинили вверх и вниз, как на трамплине, в такт, но с парой выбивающихся дисков-эксцентриков. Он совсем не похож на себя вечером, когда сидел и разговаривал, думал поляк и слушал четкие команды О’Коннора и непрестанный грохот по крыше грузового люка при каждом движении членов команды. Может статься, я неверно понял ситуацию, и это не я пытался поддержать его, выслушав, а он пытался излечить мою меланхолию, рассказывая. На расстоянии добродушие звучит убедительно, но быть может, и в нем что-то треснуло.

Он поднялся на верхнюю палубу, там с подветренной стороны сидел Еврин с супругой и дочерью.

— Many sheeps [42] , — крикнул Еврин и простер руку в сторону моря. — Союзные силы. По всей Атлантике. Советские подлодки там, — он показал в сторону кормы.

— Советские подлодки скорее там, — сказал Боровский и показал на северо-восток.

— Хау зэт? [43] — спросил Еврин, он выглядел укоризненно.

— Суда СССР выполняют непростые задачи среди айсбергов на севере, — уверенно сказал Боровский. — Там вот, — показал он. — Большой труд и самопожертвование ради дела союзников.

— Is right, — сказал Еврин и с острыми серыми щепками во взгляде посмотрел ему в глаза. — Гуд поляк понимать, что СССР работать для всего мира.

— Да; но некоторое время нам было не так-то просто это осознать.

Еврин улыбнулся.

— Вы не понимать, что начинаться. Совьет форейн politika — ноу! Ю вил си! [44]

— Вероятно, — ответил Боровский. — Посмотрим.

— Освобождение Польши недолго. Советские силы идут вперед. Как каток. Фашисты плоские. — Еврин посмотрел на него и засмеялся. — Фашисты тоненькие, плоские. — Он вдруг посерьезнел. — Но Советский Союз большие жертвы. Большие жертвы СССР ради общего дела. Большая награда, большая свобода потом. Поствор [45] .

— Разумеется, — сказал поляк.

Они постояли молча и немного посмотрели на конвой:

— Вы человек без много слов, — Еврин мягко похлопал Боровского узловатой рукой по спине и ободряюще улыбнулся: — Ю нот энтузиазм, ноу?

— Не знаю, — ответил Боровский. — Смотря что. Я немного устал в последнее время. По отношению к доброму виски я, однако, ощущаю большой энтузиазм.

— О, виски, — сказал Еврин и засмеялся. — Ю биг джоукер. Ай си зэт. А девушки?

— Это тоже, — ответил поляк. — С удовольствием.

— Но не сошиал revoljutsija? Not leeteracy? Not improve people’s condition? [46]

— Я это всячески приветствую, но в последнее время у нас в Польше не хватало на это времени.

— Использовали время раньше? — пытливо спросил Еврин.

— Неважно, надо признать.

— Ай соут со [47] , — кивнул Еврин. — В Советском Союзе невообразимый прогресс.

— Разумеется, — сказал Боровский. — Я в этом не сомневаюсь.

— Почему тогда не энтузиазм? Почему не революция? Все поменять. Пилсудский нет. Бек нет. Миколайчик нет. Андерс нет. Пуф, лайк зэт!

— Пилсудского [48] нет, — ответил поляк. — Если бы он добился своего, то превентивная война с Германией началась бы на ранней стадии.

— Фашист Пилсудский, — сказал Еврин. — Бек нет, все нет. Новая Польша. Друзья Советский Союз.

— Мы сделаем, что сможем.

— Но вы путешествовать Америка?

— В Польше я больше ни на что особенно не гожусь. Слишком долго этим занимался, а когда начинаешь и сам это чувствовать, недалек тот час, когда оступишься. Это не пошло бы на пользу ни мне, ни всему движению.

— Вондерфул ворк, — сказал Еврин и крепко хлопнул его по спине. — Ю вондерфул ман [49] .

— Относительно, — сказал поляк. — В таком случае я был бы все еще в Польше.

— Вэри вондерфул ман, — сказал Еврин. — Congratulations [50] .

— Благодарю, — сказал Боровский, — выпьем как-нибудь вместе перед ужином.

Еврин горячо закивал.

— On me [51] , — ответил он. — За союзников победить.

Он резко повернулся к поляку спиной, ушел, сел рядом с женой и начал бесконечным потоком рассказывать ей что-то. Она слушала и время от времени чуть улыбалась, один раз она подняла глаза, встретилась взглядом с Боровским и улыбнулась ему. Девочка сидела и читала.

Боровский встал и смотрел на широкую гладь моря, и рассеянно слушал команды снизу и топот двигающихся гимнастов. Погода стояла ясная, но охватить взглядом весь конвой все же невозможно. Было видно, что он шел колоннами по шесть судов. Сейчас «Барама» была четвертой в своей колонне, ближайшим судном впереди шел «Либерти» [52] , а перед ним танкер. Следом за «Барамой» — старое, вконец угробленное фрахтовое судно, одно из тех, из-за которых конвой был вынужден идти девять узлов в час. Колонна «Барамы» была четвертой справа, и в ярком свете поляк мог ясно различить все суда, шедшие с этой стороны от их колонны. Он перешел палубу и попытался подсчитать суда с другой стороны, но те, которые были дальше всего, оказались настолько плохо различимы, уходя за горизонт, что нельзя было сделать никаких выводов о том, сколько их за ним. Он считал и пересчитывал два раза, получилось 37, 35 и 38. Взгляд охватывал полукруг; допустим, что теперь он мог различить суда в самой середине колонны, шедшей с самого края, но на ее концах и еще в паре колонн должны оказаться еще несколько кораблей, которых не видно, и к тому же наверняка некоторые из шедших ближе закрывали друг друга. Если строй симметричен, то должно выйти — он подсчитал: тридцать восемь плюс шесть в его собственной колонне плюс восемнадцать, которых ему было не видно, около семидесяти — минимум семьдесят два корабля в конвое, минимум двенадцать колонн по шесть в каждой. Низким широким прямоугольником, шириной, возможно, двадцать пять километров, двигался он через Атлантику. На гигантской морской карте в Лондоне и на другой — в Вашингтоне он также двигался вперед, по несколько сантиметров в день. Суда шли без груза, и если бы они дошли не полным составом, это не стало бы невосполнимой потерей.