Вдруг мой взгляд упал на часы над стойкой. Что? Мы проговорили добрых два часа, и я нахожу это приятным? Я интересовалась болтовней почти незнакомца? Небось Франсуа и не подозревал, какой рекорд побивает. И, что еще поразительнее, он предложил мне перейти на «ты», а я не отказалась.

Его это позабавило:

— Ну что же, значит, ты все-таки не до такой степени мизантропка!

— Это тебе Антуан так меня описал? И что он еще добавил к картине?

— Тысячу противоречивых вещей. То утверждал, что ты замкнутое, чуждое жизни существо, порой на грани выносимого, то, что ты самый чудесный человек, обитающий на этой планете, и никто больше тебя не заслуживает любви и нежности.

Он посмотрел на меня несколько мгновений, потом уточнил: не считай меня более романтичным, чем я есть; это были его слова, его собственные выражения, я ничего не добавляю.

— Он говорил тебе о Жюсте?

— О Жюсте? Нет. А что, это важно?

— Не очень. Вообще-то да, но это не имеет никакого отношения к Антуану.

Я взяла пальто.

— Значит, сегодня мы не нашли объяснения, — заключил Франсуа.

Я спросила, что он думает делать.

— Продолжу ему звонить, попытаюсь растормошить его, чтобы он опять взялся за дело, пока оно вконец не накрылось. Антуан — единственное хорошее, что со мной случилось в этом ремесле. Могу я рассчитывать на твою помощь?

Я не ответила. Он чистосердечно поцеловал меня в обе щеки, прежде чем я охнуть успела. И бросил, удаляясь широким шагом:

— Буду держать тебя в курсе!

Я осталась сидеть в задумчивости. Быть может, в конечном счете я была не такая уж и «мизантропка». Может, не все мужчины опасны или отвратительны?

Может, это любовь Жюста начала изменять мой взгляд на жизнь?

Я вернулась, прихрамывая. Теперь на моих ступнях красовались красные борозды, содранную местами кожу сильно саднило. Это было так больно, что, не дойдя до дома, я сняла туфли, лишь бы выиграть несколько метров. Вошла в квартиру. Жюст сидел напротив двери с картонной коробкой на коленях. Жюст! Одной ногой он покачивался на стуле, другой удерживал равновесие.

— Где ты была? — спросил он.

Я бросилась к нему, чтобы поцеловать:

— Если бы я знала, что ты зайдешь, я бы, конечно, осталась!

— Где ты была? — повторил он, уклоняясь от моих поцелуев.

Я вкратце пересказала: Франсуа, друг Антуана, шофер-дальнобойщик, Антуан, мой брат, вообще-то сводный брат, с которым не все хорошо, собственно, даже очень плохо, встреча в кафе, разговор, но ничего особенного.

Друг? И как давно? Антуан болен? Встреча в кафе?

Он удивился, что я никогда об этом не говорила. Я возразила: «Мы так мало видимся, так редко говорим друг с другом, и есть столько других тем, вот я и решила, что это не важно!»

— Не важно? Значит, я должен тебя умолять о встрече с Абелем, но с другом твоего брата ты запросто пьешь чай, и это не важно? Твой брат болен, но нет, ничего особенного?

Он в бешенстве комкал шелковую бумагу, в которую были завернуты туфли.

— Ты их надевала. Надевала ради какой-то встречи, «неважной», как ты сама говоришь.

Он встал и вырвал их у меня из рук.

— Поверить не могу. Как ты могла? Мои туфли. Мой подарок.

— Это случайно, — оправдывалась я, — просто они были у меня на ногах, когда телефон…

— Случайно! — оборвал он, выходя из себя. — Случайно! Я же сказал тебе, что мечтал об этих туфлях, с тех пор как узнал, что такое парень и девушка, а ты говоришь мне о случайности? Ты просто не подумала, они были у тебя на ногах и хоп, забыла про них?

Недоразумение разрасталось. Я хотела было привести доводы в свою пользу, но Жюст не дал мне времени. Он был гораздо лучшим спорщиком, умел блестяще рассуждать. Был начитан, культурен и в отличие от меня не перестал после четырнадцати лет интересоваться миром.

— Туфли за такую цену! Ты хоть знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы их выбрать? Абель посоветовал мне бутик, Абель одолжил денег, но Абель не достоин быть тебе представленным, не так ли? Ведь Абель не лучший друг твоего брата, ради которого ты корчишь из себя первоклассную шлюху в шикарных туфельках!

Это было жестоко. Моя голова кружилась, комната кружилась, но Жюст, безразличный к моей дурноте, продолжал свою гневную речь.

— Ты упрекаешь меня за то, что меня никогда здесь нет. Еще вчера я видел тебя угрюмой, ты выставляла напоказ свою кислую мину, потому что я, видите ли, не смог оторваться от работы, чтобы нанести тебе визит. Но вот сегодня я бросаюсь к тебе между двумя передачами и нахожу квартиру пустой!

Он протягивает мне картонную коробку, трясет ее.

— Я поражаюсь, — все мусолит он, — ты надела их без меня, кинулась изображать из себя потаскуху, да, ты прикидываешься маргиналкой, а чуть я повернулся к тебе спиной, как ты идешь прогуляться, показать свои ноги первому же подвернувшемуся типу!

Он изучает туфли одну за другой.

— Они уже местами испорчены. Какая жалость, я даже не видел их нетронутыми.

Слезы текут по моему лицу, но он этого не видит, или ему плевать, и продолжает изливать на меня потоки жестоких слов.