— Смотри Аньес, у меня для тебя сюрприз.

Ломота и мурашки исчезли как по волшебству. Сюрприз? Он держал в руках продолговатую коробку бледной расцветки, обвязанную кружевной лентой. Мы никогда ничего друг другу не дарили со времени нашей первой встречи: надо полагать, что оба даже не думали об этом или же нам просто хватало друг друга. Свой последний подарок я получила на семнадцатилетие, если не считать ритуальных букетов в день рождения, которые присылал Антуан. Разумеется, я от этого не страдала. У меня был чисто утилитарный взгляд на вещи, а главное, я в этом совершенно не нуждалась. Так что в тот день я первая удивилась, проведя пальцами по глянцевому картону, развязав ленту и приподняв крышку. Жюст наблюдал за мной с улыбкой, словно забавляясь.

— Ну давай, открывай, я хочу знать, понравилось ли тебе.

Я повертела коробку в руках, оттягивая волшебный миг, потом сняла шелковую бумагу, скрывавшую ее содержимое. Это оказалась пара туфелек, невероятно красивых, обтянутых драгоценной светлой тканью, наверняка шелком, а может, даже атласом, с изящными ремешками. И каждую украшала жемчужинка. На мгновение у меня промелькнула мысль, что они совершенно бесполезны для моей охоты, предполагающей километры ходьбы.

— Настоящие произведения искусства, правда? — спросил Жюст, покручивая одну из туфелек на кончике пальца.

Он приподнял одеяло и поймал мою ступню. Я думала, что никогда я не влезу в такую маленькую и хрупкую туфлю. Боялась разочаровать его и соизмеряла важность затеи с его нетерпением.

— Я мечтал об этом моменте с тех пор, как узнал, что такое парень и девушка, — сказал он, словно для того, чтобы подтвердить мою мысль. — Но, прежде чем искать туфли, надо было найти женщину.

Я сосредоточилась и всунула ногу внутрь. Было больно, особенно давило с боков, но я не подала вида. Жюст засмеялся и уже схватил вторую туфлю, Ну что, Мамочка, знаешь ли ты кого-нибудь, кто знал бы тебя лучше меня? Его дыхание несло в себе сладкие пары алкоголя, это было приятно, вкусно, он гладил мои ноги, и хотелось опьянеть вместе с ним.

— Ты ведь будешь осторожна с ними, Мамочка, будешь их беречь? Они же такие хрупкие, непрочные!

Пощечина. Бежевая ткань на желтом песке. Аньес, что ты сделала со своей босоножкой, думаешь, мы можем покупать тебе обувь дюжинами? Сколько раз тебе повторять: Аньес, осторожнее, береги свои вещи, думаешь, твой отец нефтяной эмир? Оторвавшаяся лямочка тряпичных босоножек. Они ведь такие непрочные! Надо же быть осторожнее. Не ходи в них по песку. Ты ее потеряла? Ну и раззява же ты. Разве можно убить что-то уже мертвое?

— Аньес, моя Аньес, — все повторяет Жюст, гладя мою лодыжку, — ты ведь пойдешь со мной, познакомишься с Абелем, он увидит эти ноги, увидит тебя, мою женщину, потому что с этой норой покончено, ты должна выйти отсюда, я обещал — надеюсь, ты на меня не сердишься.

Песчаный вулкан в моей голове извергает желтую лаву, порванная тесемка, кровь, мне страшно, ты плачешь, Аньес, плачешь от радости? Разве не говорят: «Я нашла себе обувь по ноге»? Ты ведь придешь, правда, начинается прекрасная жизнь, завтра или позже, если предпочитаешь, в эти выходные, отпразднуем, будем наслаждаться жизнью, с Абелем, я ему обещал, но ты только посмотри на это, детка, у меня глаз прямо ватерпас, они же просто созданы для тебя, давай, иди сюда, перейди границу, обещаю, не пожалеешь.

Утро не слишком задалось. Я вспомнила, что это был вторник, потому что прикинула: надо отодвинуть встречу с важной шишкой по крайней мере на выходные. До этого времени у меня почти неделя, чтобы отговорить Жюста или, если это окажется невозможным, чтобы подготовиться к испытанию.

Жюст заснул, сраженный усталостью и алкоголем. Я устроилась на стуле, уверенная, что уже не засну после такой интермедии. Взяла в руки туфельки и вертела их во все стороны до бесконечности, очарованная такой изысканностью. Мало-помалу мои пальцы переплелись с ремешками, а мысли разбежались. Мое тело прислонилось к деревянной спинке. И я незаметно для себя уснула, да так глубоко, что не слышала, как немного погодя Жюст встал и ушел из квартиры.

Мне снились цвета и звуки, серый, желтый, оттенка слоновой кости, какие-то посвистывания. Снилось, что цвета чертят полосы, вычеркивают мне глаза, скрипят на моих глазах, снилось, что желтый с воем выдирал мне глаза, снились вырванные ремешки.

Около одиннадцати часов я в конце концов проснулась. Впервые праздность меня не тяготила. Впервые также мне захотелось позвонить, отыскать Жюста, больше не сидеть в неподвижности, ожидая его возвращения. Разумеется, я ничего такого не сделала: у меня даже не было его номера, да и вообще я не знала, где его искать. Туфли торжественно возвышались на стуле, ослепительные, умопомрачительные. О, милый Жюст! Мне придется терпеливо ждать целый день, а может, и всю ночь, прежде чем я смогу стиснуть его в своих объятиях. Отныне образы вернутся, потому что теперь они посещали меня уже каждый день. Становились все более многочисленными, более жестокими — скалящиеся на моем затылке гарпии. Они будут драть мне рот своими незримыми когтями. И все это по моей собственной вине. Я сама позволила втянуть себя в это. В то время как Жюст расцветал день ото дня, я плутала, изводя себя вопросами и страхами. Уж лучше бы заставила себя искать работу: чтобы выбраться из этой удушающей неясности, мне были нужны какие-нибудь ориентиры.

Я пошла приготовить себе кофе и обнаружила маленькую записку, пришпиленную Жюстом к кухонной двери. Он обещал заскочить домой, чтобы поцеловать меня перед уходом на радио. Вместо подписи нарисовал пару туфель-лодочек с восклицательным знаком. Я восприняла это как знамение: пришла пора выйти из летаргии, поднять голову, научиться быть счастливой. Я приняла холодный душ, чтобы полнее набраться энергии. Немного перекусила и надела туфли. Было около трех часов пополудни: слишком рано, чтобы уже надеяться на возвращение Жюста.