Я в задумчивости устроилась у окна. Итак, он собирается представить меня Абелю. Нашим исключительным отношениям приходит конец. Мне придется говорить, обмениваться мнениями, делать вид, будто интересуюсь этим типом, нахожу его интересным, хотя заранее ненавижу. Жюст сказал: ты лучше поймешь то, что я вижу. Мне незачем было видеть Абеля во плоти, чтобы понять, насколько могут быть притягательны блестки дешевой славы. Абель изменил Жюста. Превратил одинокого поэта в завсегдатая кабаков. Сделал его своим товарищем по самоутоплению. Жюст перестал читать, перестал боксировать, но зато Жюст теперь заважничал, потому что в свой черед добился успеха: одинокий черный парнишка преуспел-таки. Я не осмеливалась вообразить, до чего они могли вместе додуматься, и только молилась, чтобы Жюст удержал голову над водой, не захлебнулся. Не пытался ли Абель, профессиональный обольститель, разлучить нас?

Жюст добавил: ему не терпится познакомиться с тобой.

Вдалеке прозвонил церковный колокол: вечер начинался с промозглой измороси. Жюст должен был прийти с минуты на минуту и развеять мою тревогу своими поцелуями. Я выскочила наружу и встала перед домом, чтобы караулить его появление на углу улицы.

Когда зажглись городские фонари, я поняла, что жду напрасно: в это время Жюст уже был на радио и вовсю работал. Я замерзла, у моих ног громоздилась куча сигаретных окурков, ремешки новых туфель врезались в кожу. Суставы затекли, а плечи ободраны о стену. Я не смогла сдержать вздоха. Почему он не позвонил? Не так давно это молчание свело бы меня с ума: я бы опасалась несчастного случая, нападения, внезапной болезни. Сегодня я знала гораздо более банальное объяснение. Он вернется и сокрушенно скажет: был завален работой, правда, дорогая, не смог зайти. И пояснит: а потом Абель предложил, знаешь тот знаменитый бар для публики из шоу-бизнеса? Аньес, ты никогда не догадаешься, кого я там видел!

Я пошла спать. В душу закрадывалось сомнение. Неглубоко копошились дурные мысли. Я слышала вдалеке гул города и среди этого гула, в духоте баров чувствовала Жюста, представляла себе радиостудию, кишение людей, магму соблазнов, которая пытается поглотить, переварить Жюста и его волю, заставить его поверить, будто ничего другого нет.

Вернувшись гораздо позже, он разбудил меня, чтобы извиниться в точности так, как я и предвидела. Подбирал слова, гладил по голове, вел себя как влюбленный. Я ничего не сказала ему о своем разочаровании: он бы не понял. Он протянул мне сигарету, и мы выкурили ее на двоих, лежа в постели. Я так и не смогла заснуть.

Насчет встречи с Абелем мне удалось убедить Жюста потерпеть до выходных. На субботний вечер был намечен ужин. До него оставалось четыре дня, и я изо всех сил надеялась, что за это время произойдет что-нибудь, способное его отменить. Сама я с этим ничего поделать не могла. Не стоило и пытаться. Выставить предлогом проблему со здоровьем, например, привело бы только к отсрочке события, но не к его отмене. Я дала Жюсту повод оценить мой асоциальный характер. Напомнила ему свои требования: никого, кроме него. Но он настаивал: Абель — часть моей жизни. Я же не прошу тебя ночи с ним проводить, всего-то несколько часов. Если любишь меня, прими и его!

Утро уже давно началось. Я терялась в размышлениях, когда зазвонил телефон. Я вздрогнула, потому что так к нему и не привыкла. Жюст установил его вместе с автоответчиком, как только перебрался ко мне. И постоянно им пользовался. А я нет, совсем нет. Мой номер был только у Антуана, но он, давно взяв привычку приезжать лично, не звонил. Никогда.

— Здравствуйте, это Франсуа.

Мог бы и не представляться. Этот голос идеального зятя был вполне узнаваем среди всех, что засоряли мой мозг: Франсуа, совершенный друг.

— Я вас не слишком беспокою?

Вопрос был нелепым, а это бесцеремонное вторжение неприемлемым.

— Да, — дерзко ответила я, — вы меня беспокоите. Очень неудачный момент для звонков, если понимаете, что я хочу сказать.

Это было почти забавно. Я подумала: что такой тип мог вообразить насчет «очень неудачного момента»? Он же был так хорошо воспитан! Но Франсуа продолжил:

— Я в самом деле сожалею и прошу вас меня извинить. Но мне надо поговорить с вами об Антуане, это очень важно.

— А разве он не уехал?

Антуан никогда не оставался в городе больше трех-четырех дней подряд. Гробил себя работой и развозил грузы круглый год. Франсуа объяснил: нет, он не уехал, но с ним не все в порядке. Он даже настаивал: было бы хорошо увидеться, поговорить, я могу подъехать, вы сами выберите место, я вас там найду. Антуан мне как брат, я должен сделать что-нибудь.

— Как брат? Тем лучше, вы меня прекрасно замените.

У него, наверное, челюсть отвалилась.

— Я даже предполагаю, — продолжила я, — что это он вас подослал. Он всегда пользуется приемчиками начальной школы. Так что для ясности: я больше не хочу о нем слышать. Пускай таскает свои жизненно важные вопросы куда угодно, в любой закоулок на планете, но без меня! С удовольствием передаю вам все свои родственные обязанности, на том и прощаюсь.

— Нет! Не бросайте трубку, пожалуйста!

Его голос звучал так серьезно, что я позволила ему говорить.

— Меня никто не подсылал, даже наоборот. Я прошу у вас всего полчаса.

Мне вспомнился Антуан, каким я видела его в последний раз: замкнутое лицо и в итоге эта тайна. Я согласилась из любопытства: мне не оставалось ничего другого. Мы договорились встретиться в кафе в полдень. Небо в тот день было ясное, серые дома казались более внушительными, чем обычно. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха. Уже шагая на эту встречу, я вдруг вспомнила, что на мне новые туфли. Я надела их сразу же встав с постели, чтобы немного разносить. Боль от них была назойливая, но легкая, так что я про них совершенно забыла. Однако сейчас, идя бодрым шагом, почувствовала, что на моих подошвах расцвели, созрели и вот-вот лопнут водяные мозоли. Я проклинала свою забывчивость. Мне было больно, но больше всего я злилась на себя за то, как их обновляю: не щадя и в отсутствие Жюста. А ведь он так гордился своим подарком! Было очевидно, что он рассчитывает втиснуть меня в них на тот долгожданный субботний ужин.