Первая из которых — Лаврия. Старшая выкладывалась так, как мало кто из иных Воинов в колонне. Отныне я мог честно признать, что уровень не только решает, но и заставляет решать такой ворох проблем, сколько не каждый готов тащить в одинокого. Потому, скорее всего, Лаврии было даже хуже многих. После того, как она впервые собрала Меланиту из переломов, трещин и внутренней мясной каши, Змея держалась не иначе как на воле, яде и желании никому не доставить радость своей слабостью. Только как бы она ни старалась всё скрыть, я прекрасно помнил измождённое состояние, которому успел стать свидетелем чересчур много раз.

Вторая — Меланита.

Пусть лицо гильдейской и обратилось ледяной маской, но трещины в ней я видел лучше, чем хотелось бы. Иначе как улыбкой Леди Удачи не объяснить, что Сигнус использовал Дробление костей на мне в гораздо более щадящей форме, чем на девушке. Может, тогда он не хотел раскрываться, применяя способность в полную силу. Может, сказалось моё Искажение и… хм, более крепкое тело, чем, по идее, должен иметь такой низкоуровневый Воин, как я. А может, дело в том, что Меланите досталось Дробление уже после прорыва «чупакабры» на двадцатый.

Как бы то ни было, а после всего случившегося тело слушалось девушку через боль. Мела не хромала. Гордая принцесса гильдии и самый упрямый кусок льда на моей памяти не могла позволить себе такую роскошь, как честная хромота. Но я видел, как она осторожно распределяет вес. Замечал, как слишком долго не сгибает пальцы левой руки. Слышал, как ночью дыхание становится неровным, когда она думает, что я уже сплю…

Свою чарку дёгтя вносила и клятая синергия, которая с каждым днём не то, что ослабевала, а наоборот — всё более и более стремилась вырваться на волю, обратившись чем-то непонятным. Насколько моих усилий ещё хватит — вопрос оставался открытым, и закрыть его не представлялось возможным: ничего толкового в Академии мы так и не успели выяснить, а теперь любые поползновения и эксперименты на корню обрубало состояние девушки. И, конечно, слишком большое число посторонних вокруг.

Последнее мешало разрешению и другой проблемы. Каждый день без нормального чтения дневника-наследия становился невосполнимой потерей. Каждое утро я украдкой проверял метку «неживых» и делал вид, что её край не стал заметнее. Каждую ночь, когда лагерь затихал, а Мела под боком начинала размеренно сопеть, думал о Бесцветном Мире и возвращался к столу на горе черепов. Возвращался пока только мысленно…

Гарнизон появился из снега не сразу. Сначала откуда-то оттуда до нас докатилась волна:

— Стены! Впереди — стены!..

Колонна отреагировала не радостью.

Сперва поднялись головы. Потом первую волну дополнил шёпот, укатившийся ещё дальше по колонне. Затем один из обозных расплакался и выругался так искренне, что даже молчаливый Скала уважительно покосился.

Люди начали ускоряться, хотя командиры тут же принялись орать, чтобы никто не нарушал порядок и держался своего места. Только вот вид стен после долгой дороги действует на голову хлеще дешёвого пойла. Кажется, что там, за воротами, безопасность, горячая похлёбка и возможность снять сапоги, не опасаясь, что грязь откусит тебе ногу вместе с носком.

Себя я тоже поймал на этой глупости.

Стены. Башни. Сигнальные мачты. Ров, пусть и заваленный снегом. Люди наверху. И над всем настолько хмурое небо, что казалось, как за облаками ворочается что-то большое и очень голодное.

А потом ветер сменился, и вся радость от достижения первой цели разом рухнула.

До нас донесло запах.

Кровь.

Не свежий удар, не бойня прямо сейчас. Куда хуже. Тяжёлый, тёплый, въевшийся запах лекарского двора, где кровь успели размазать по доскам, втоптать в солому, смешать с отварами, перегаром, потом, гноем и дымом. Гарнизон всё ещё большей частью скрывался снегом, а уже дышал на нас так, будто у него внутри гнила огромная рана.

Лаврия оглянулась на нас и произнесла с интонацией, которую очень хотелось наречь могильным хладом:

— Наша опорная точка.

— Выглядит как место, куда опёрлись слишком сильно, — тут же пробормотал Кирон, но никто так и не засмеялся в ответ.

Гарнизон стоял на низком каменном выступе между трактом и промёрзшей речкой. Когда-то его, наверное, строили красиво: правильные стены, могучие башни, внутренний двор, отдельные корпуса для всего и вся, склады, казармы, сигнальные вышки с разных сторон. Сейчас всю красоту с него содрали, как кожу с Каменного Кабана.

Чем ближе к стенам мы подбирались, тем всё больше деталей становилось заметно.

Во внешнем рве сквозь снег теперь угадывались сломанные повозки и колья, некоторые ещё торчали под неправильными углами. Перед воротами местами лежали перевёрнутые фургоны. Часть уже использовали как временную баррикаду, а другие в качестве места, куда складывали вещи погибших.

На стенах стояли не только Воины. Академические нашивки и чужие гербы. Чёрные, серые и белые плащи известных сил и даже рвань простого люда. У одного парня на башке шлем был явно не по размеру — сползал на нос, и потому приходилось придерживать его плечом, потому как обе руки занимал арбалет. Невероятно внушительный арбалет. Прямо символ цивилизации и её выживания несмотря ни на что: мальчишка, который ещё вчера горя не знал, теперь целится в белую пустоту и надеется, что успеет понять, когда она возжелает его схарчить.