Он стоит напротив, возвышаясь над столом, и в багровых всполохах аварийного света выглядит как оживший кошмар. Его глаза не отрываются от моего лица, в них горит торжество хищника, который точно знает, что добыча уже мертва, просто еще продолжает бежать. Я вижу, как он медленно, с каким-то извращенным наслаждением, подносит к губам свои пальцы — те самые, что мгновение назад были внутри меня. Он слизывает мою влагу, мой позор, глядя мне прямо в душу, и я содрогаюсь от новой, незваной волны возбуждения, которая бьет по нервам. Он делает шаг ко мне, тяжелый и уверенный, и я знаю, что, если он коснется меня сейчас, я окончательно перестану существовать как личность.

Но реальность врывается в этот кокон порока с грохотом металла.

Тяжелые ворота безопасности, блокирующие вход в сектор «Зеро», скрежещут и начинают отъезжать. В коридоре вспыхивают лучи фонарей, ослепляя меня. Сквозь вой сирены и шум оседающего снега в камеру влетает группа охраны. Четверо мужчин в полном боевом снаряжении, с оружием наперевес.

— Всем оставаться на местах! Руки за голову! — орет один из них, направляя дуло автомата прямо в грудь Демитрия.

Двое охранников грубо оттесняют меня и профессора к стене, закрывая нас своими спинами, словно живым щитом. Профессор что-то лепечет, цепляясь за мой локоть, но я не слышу его. Мой взгляд прикован к Градову. Он стоит неподвижно, его кандалы валяются на полу как бесполезный хлам, и от него исходит такая волна ярости и силы, что, кажется, пули просто отскочат от его кожи.

— На колени, Градов! Быстро! — командует старший смены, щелкая предохранителем.

Демитрий не двигается. Он лишь усмехается, и эта ухмылка стоит больше, чем все их оружие. Он не подчиняется, он словно бросает вызов всей системе, которая только что треснула по швам. Один из охранников, взбешенный его высокомерием, делает резкий выпад и с размаху бьет его прикладом в скулу.

Глухой удар плоти о металл разносится по камере. Голова Демитрия дергается в сторону, из рассеченной кожи мгновенно брызжет темная кровь, окрашивая его щеку. Я вскрикиваю, закрывая рот ладонью. В груди все сжимается от дикой, иррациональной боли. Я пытаюсь убедить себя, что это просто моя ранимость, что я просто ненавижу насилие в любом его проявлении, но это ложь. Я до смерти боюсь, что они нажмут на курок. Я не хочу, чтобы он пострадал. Я не хочу видеть его мертвым.

— Пожалуйста... — мой голос срывается в хриплый плач. Я делаю шаг вперед, игнорируя окрик охраны. — Демитрий, пожалуйста, послушайся их! Не надо... просто сделай, что они говорят!

Я почти молю его, мои глаза полны слез и немого ужаса. Он медленно поворачивает голову ко мне. Кровь стекает по его подбородку, капая на воротник, но взгляд остается ясным и пронзительным. Он смотрит на меня так, будто во всей этой камере, среди оружия и сирен, существуем только мы двоих.

— Это только для тебя, Катерина, — произносит он своим ровным, леденящим голосом, в котором слышится обещание скорой расплаты.

И он делает это. Медленно, с высоко поднятой головой, он опускается на колени на холодный бетон, не сводя с меня своего тяжелого, властного взгляда.

Нас грубо выталкивают из камеры. Ладони охранников больно впиваются в мои плечи, заставляя двигаться быстрее, но мои мысли все еще там, в багровом полумраке, где Демитрий стоит на коленях с окровавленным лицом. Я пытаюсь отойти от той удушающей интимности, что была прервана ударом лавины, стряхнуть с себя ощущение его пальцев, но тело предательски горит.

— Живее! Уходим! — рявкает старший смены, толкая профессора в спину. — Здание повреждено по всему восточному крылу, лавина пробила внешний периметр! У нас прорыв!

— Что происходит? Куда вы нас ведете? — голос профессора дрожит, он едва поспевает за нами.

— В безопасную зону «А»! — кричит охранник, перекрывая вой сирены. — Несколько особо опасных из шестого блока уже на свободе, системы блокировки замкнуло, они вырезали пост наблюдения! Мы должны вывести вас, пока сектор «Зеро» окончательно не превратился в бойню!

Демитрий, все еще прижатый к полу, слышит это. Я вижу, как его мышцы вздуваются от напряжения. Он резко дергается, пытаясь вырваться из захвата двоих надзирателей, его глаза горят диким, нечеловеческим светом. Он хочет добраться до меня, я чувствую это каждой клеткой — он не собирается отдавать свою «добычу» на растерзание хаосу. Но его бьют снова, на этот раз электрошокером, и я слышу треск разрядов. Его запирают за решеткой, захлопывая тяжелый стальной засов.

Мы проходим следующий матовый барьер, и как только гермо-дверь начинает со свистом смыкаться, за моей спиной раздаются сухие, частые хлопки выстрелов. Один, второй, целая очередь.

— Нет! Демитрий! — мой крик тонет в грохоте.

Ужас парализует меня. Я боюсь, что его убили, что те пули предназначались ему, потому что он не стал бы покорно ждать в клетке. Я пытаюсь развернуться, вырваться из рук охраны, чтобы побежать назад, к той решетке, но профессор хватает меня за локоть и буквально волочит за собой.

Я чувствую, как остатки моего самоконтроля сгорают в этом кровавом угаре, превращая меня в обезумевшее животное. Катерина под моим телом — это чистый, первобытный хаос, и я вбиваюсь в нее с такой силой, что стальные ножки стола скрежещут по кафелю, вторя вою сирены. Она все еще пытается сопротивляться, ее слабые ладони упираются в мою грудь, а ногти впиваются в мои плечи, раздирая кожу до мяса. Она понятия не имеет, как сильно меня это заводит; каждая новая царапина, каждая капля моей крови, смешивающаяся с ее девственной кровью на этом столе, лишь подстегивает мою жажду. Я перехватываю ее запястья, вжимая их в окровавленную поверхность рядом с головой ее дохлого профессора, и продолжаю свои безжалостные, рваные толчки. Мой член горит в ее тесноте, я чувствую каждый рубец внутри ее нежного нутра, которое я только что бесцеремонно взломал. Я не даю ей передышки, я вколачиваю ее в этот металл, заставляя ее зубы стучать, а голову мотаться из стороны в сторону. Мои движения становятся совсем дикими, я беру ее так, словно хочу пробить ее насквозь, оставить свой след на самом ее позвоночнике. Я выхожу почти полностью и тут же возвращаюсь сокрушительным ударом, наслаждаясь тем, как она содрогается и захлебывается собственным хрипом. Это не секс, это экзекуция, это акт абсолютного присвоения, где ее боль — лучший афродизиак для моей извращенной психики. Я впиваюсь зубами в ее плечо, клеймя ее зубами, пока мой таз продолжает свою монотонную, уничтожающую работу.