Я все еще оставляю глубокие, багровые засосы на ее нежной внутренней стороне бедра, чувствуя, как она содрогается под натиском моих губ, когда мой большой палец находит ее клитор поверх тонкой хлопковой ткани. Я начинаю медленно и планомерно втирать этот белый хлопок в ее плоть, описывая тесные круги и ощущая, как под моими движениями ткань становится все более влажной и горячей. Я усиливаю давление, заставляя бугорок ее наслаждения пульсировать навстречу моему пальцу, и слышу, как ее дыхание сбивается на рваный, захлебывающийся ритм. Мой палец скользит по набухшему выступу, то замирая, то резко увеличивая скорость, пока я не чувствую, что она готова взорваться от одного лишь этого трения. Я буквально вминаю ее в матрас, заставляя ее таз непроизвольно выгибаться навстречу этой пытке, и смакую то, как она, даже пребывая в трансе, отчаянно ищет большего.

Наконец, я срываюсь. Одним резким, нетерпеливым движением я отодвигаю край ее трусиков в сторону, обнажая ее святыню. Она идеальна — розовая, влажная и блестящая от ее собственного желания, которое она так яростно отрицала при свете дня. Я не намерен на этом останавливаться. Я склоняюсь ниже, и жар, исходящий от нее, ударяет мне в лицо, смешиваясь с ароматом ее возбуждения. Мой язык медленно и влажно проходится по всей длине ее половых губ, пробуя на вкус каждую каплю ее сока, который стекает мне на подбородок. Я нахожу ее клитор, теперь полностью открытый и беззащитный, и накрываю его губами, начиная втягивать его внутрь с такой силой, что она издает животный, хриплый вскрик. Я вылизываю ее всю, проходя языком по самым чувствительным складкам, раздвигая их и погружаясь глубже, в самую гущу ее влажного жара. Я сосу ее клитор, прикусывая его зубами, и чувствую, как она начинает метаться по кровати, теряя связь с реальностью. Мой язык работает ритмично и грубо, я давлю на нее, заставляя ее содрогаться от каждого движения, пока сам изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не запустить в нее свои пальцы и не разорвать ее изнутри. Я буквально выпиваю ее наслаждение, чувствуя, как ее мышцы пульсируют против моего лица, и этот вкус — вкус ее капитуляции — пьянит меня сильнее любого наркотика. Я продолжаю истязать ее клитор языком, увеличивая темп, пока она не начинает скулить, вцепляясь пальцами в мои волосы.

Резкий, дребезжащий звук будильника вонзается в мой мозг, вырывая из вязкого, липкого забытья. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в серый потолок жилого бокса, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мое тело кажется налитым свинцом, каждая мышца ноет так, словно я всю ночь занималась тяжелым физическим трудом или пробежала марафон по арктической пустыне. Внизу живота — странная, пульсирующая тяжесть, а между бедрами — пугающая, влажная теплота, которая заставляет меня покраснеть даже в полном одиночестве.

Я сажусь на кровати, чувствуя головокружение. По привычке, привитой мамой еще в глубоком детстве, я тянусь к тумбочке за дневником. «Записывай все, Катерина — говорила она, — только бумага не соврет тебе о том, кто ты есть». Мои пальцы дрожат, когда я вывожу дату. Я пытаюсь сосредоточиться на профессиональных терминах, на анализе вчерашнего срыва, но мысли предательски соскальзывают в пропасть того сна.

Это был самый грязный, самый реалистичный кошмар в моей жизни. Я до сих пор чувствую на своей коже жар его дыхания и фантомную тяжесть его тела. Мне снилось, что Демитрий был здесь. Что его татуированные руки касались меня, а его губы... я непроизвольно сжимаю колени, чувствуя, как лицо обдает жаром. Мое тело предает меня, оно помнит те прикосновения с пугающей отчетливостью, оно отзывается тягучей сладостью на воспоминание о том, как во сне он довел меня до самого края. Это просто химия, просто стресс и действие того чая, пытаюсь убедить я себя. Это не может быть правдой.

В боксе становится невыносимо душно. Мне кажется, что стены до сих пор пропитаны его запахом, и я хочу немедленно охладиться, смыть с себя этот липкий морок. Я резким жестом скидываю с себя простынь, собираясь встать и дойти до душа, но замираю на полуслове, так и не издав ни звука.

На моих бледных бедрах, прямо там, где во сне я чувствовала хватку его пальцев, расцветают отчетливые, налитые багровой синевой пятна. Это не просто синяки — это метки. Глубокие, симметричные следы от сильных мужских пальцев, которые впивались в мою плоть с яростной жадностью. Я смотрю на них, и ледяной ужас сковывает мое дыхание. Я еще ничего не понимаю, мой разум отчаянно цепляется за рациональные объяснения — может быть, я сама сжимала свои ноги в конвульсиях сна? Но форма этих пятен... она слишком правильная. Слишком мужская.

Я провожу пальцами по одному из синяков, и по телу проносится электрический разряд боли и позорного узнавания. Если это был сон, то почему мое тело носит на себе следы его насилия? Почему я чувствую себя так, будто Демитрий Градов действительно был в этой комнате и забрал у меня то, что я так долго хранила в тайне от всего мира?

Этого не может быть. Мой мозг, выдрессированный годами логики и научного подхода, выстраивает баррикады отрицания. Это просто невозможно. Если одно его освобождение от кандалов в камере вызвало такую панику, блокировку всех уровней безопасности и вой сирен, то, как он мог оказаться здесь? Сектор «Зеро» отделен от жилых боксов милями бетона, датчиками движения и бронированными шлюзами. Даже если он купил здесь все, от начальника до последнего надзирателя, он не мог незамеченным пройти сквозь систему. Не мог.

Я вскакиваю с кровати, едва не падая от слабости в коленях, и бегу в крошечную ванную. Мои пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю по выключателю. Резкий свет ламп бьет по глазам, и я впиваюсь взглядом в зеркало.

— Нет... — этот звук больше похож на хрип раненого зверя.

Я оттягиваю ворот майки. На моей бледной шее, прямо над ключицей, темнеет яркий, налитый кровью засос. Еще один — чуть выше, скрытый под волосами. Они выглядят как клейма, как метки зверя, который пировал на моем теле, пока я была во власти дурманящего сна. Паника накрывает меня ледяной волной, перекрывая кислород. Я начинаю задыхаться, хватая ртом сухой, стерильный воздух. Истерика бьется внутри, требуя выхода в крике, но я лишь судорожно сжимаю края раковины.

Он ведь не... он не мог трахнуть меня? Я лихорадочно прокручиваю в голове обрывки сна. Там не было проникновения, там был только его язык, его губы, его пальцы на моих бедрах. Во сне он был пугающе нежным, почти ласковым в своей жестокости, он довел меня до этого позорного, сокрушительного пика... Но синяки на бедрах и эти метки на шее говорят о том, что нежность была лишь прикрытием для его абсолютной власти.

Я срываю с себя одежду, швыряя ее в угол, словно она пропитана ядом, и залетаю в душ. Включаю ледяную воду. Струи бьют по плечам, но я не чувствую холода. Я хватаю жесткую мочалку и начинаю тереть свою кожу, тереть до красноты, до боли, до крови. Я пытаюсь отмыться от этих воспоминаний, от этой липкой грязи, которая теперь кажется мне второй кожей. Но вместе с грязью я чувствую то, что пугает меня больше всего — остатки того безумного, запретного желания, которое он пробудил во мне. Мое тело до сих пор помнит ритм его языка, и эта память заставляет меня ненавидеть себя каждой клеткой.