Если он сделал это только потому, что я его проигнорировала... Если он пробрался в мою крепость, чтобы наказать меня за пропущенное интервью... Что же будет, если я не явлюсь снова? Демитрий Градов не просит и не ждет. Он берет то, что хочет. И если я не приду к нему сегодня в сектор «Зеро», он снова придет ко мне. В следующий раз это не закончится поцелуями на бедрах. В следующий раз он разорвет меня, как и обещал.

До официального разрешения на интервью остается еще долгих два часа, но каждая минута в этом боксе кажется мне пыткой на раскаленной жаровне. Я не могу ждать. Я не могу просто сидеть и смотреть на эти стены, гадая, что из произошедшего было реальностью, а что — плодом моего воспаленного разума. Я должна узнать, что он сделал. Я должна увидеть его глаза и найти в них правду, какой бы грязной и невыносимой она ни была.

Я два часа наблюдаю за тем, как моя маленькая отличница превращается в пустую фарфоровую оболочку. После моего признания, после того как я вскрыл ее реальность и вывалил перед ней все подробности ее ночного позора, она сломалась. Катерина не кричала, не бросалась на решетку и не пыталась бежать. Она просто потухла, словно кто-то выключил свет внутри этой хрупкой куклы.

Она села прямо на грязный бетонный пол у самого входа, прислонившись спиной к холодной стене сбоку от меня. Ее взгляд застыл на одной точке где-то в пространстве, абсолютно пустой и безжизненный. Я вижу ее тонкий профиль, бледную кожу, на которой под высоким воротом водолазки я сам оставил багровые метки, и это зрелище вызывает во мне странное, колючее смятение. Я не привык к такой реакции. Всем им нравилось. Каждая сука, которая когда-либо оказывалась в моей постели — по воле или против нее — в конечном итоге захлебывалась в собственном восторге, признавая мою власть. Катерина тоже кончала. Я чувствовал ее соки на своем языке, я слышал ее стоны, я видел, как она выгибалась под моими пальцами. Она просто корчит из себя недотрогу, пытается выстроить стену из этого искусственного оцепенения.

Но ее взгляд... этот мертвый, остекленевший взгляд мне категорически не нравится. Это не та покорность, которой я добивался. Это пустота.

Я пробую прощупать ее, вернуть к жизни привычными методами. Я бросаю в нее словесные нападки, острые и грязные, как заточка в тюремном коридоре. Я описываю в деталях, как она пахла ночью, как дрожали ее бедра, когда я впивался в них зубами. Я перехожу на колкие унижения, высмеивая ее чистоту и ее нелепый дневник. Я даже упоминаю ее отца — ту самую рану, которая всегда кровоточила при малейшем касании. Но ничего. Ноль реакции. Она игнорирует меня так, словно я — лишь шум вентиляции в этой камере. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна ресница не шевельнулась.

Она сидит неподвижно, сложив руки на коленях, и эта тишина начинает меня бесить. Я хочу подойти к ней, сорвать эту маску безразличия, заставить ее снова дрожать и плакать — что угодно, лишь бы не видеть эту безжизненную стену. Я уже открываю рот, чтобы снова заговорить с ней, чтобы выплеснуть очередную порцию яда прямо ей в лицо, как тишину сектора «Зеро» разрывает лязг металла.

Системы безопасности начинают оживать. Тяжелые заслонки приходят в движение, гул гидравлики возвещает о том, что время нашего уединенного свидания подошло к концу. Доступы к камере открываются один за другим.

В этот момент Катерина будто отмирает. Жизнь возвращается в ее тело так же внезапно, как и покинула его. Она делает глубокий вдох, ее плечи расправляются, и она медленно, с какой-то механической грацией поднимается на ноги. Она снова надевает свою профессиональную маску, выпрямляя спину и поправляя ворот водолазки. Кукла снова превращается в студентку-психолога, готовую встретить своего профессора, и только я знаю, какая тьма теперь спрятана за ее холодным взглядом.

Мигель вваливается в сектор «Зеро» с опозданием, его лицо лоснится от пота и растерянности. Он замирает, увидев Катерину, которая уже сидит на своем месте, прямая и холодная, как надгробная плита. Его удивление почти комично — он кудахчет что-то о нарушении регламента, о том, что она не должна была приходить сюда без него, но ей абсолютно плевать. Она не удостаивает его даже взглядом, ее внимание приковано к листам в папке, хотя я вижу, что ее пальцы побелели от того, как сильно она сжимает ручку.

— Катерина? Рад, что вы все-таки вернулись и… — профессор усаживается рядом, пытаясь вернуть себе контроль, когда она полностью игнорирует его, но атмосфера в камере пропитана моим превосходством и ее мертвым спокойствием.

Она начинает задавать вопросы. Глупые, стерильные, вылизанные академической цензурой вопросы, которые звучат из ее уст как приговор.

— Демитрий, опишите свои детские воспоминания, связанные с формированием привязанности, — произносит она механическим голосом, не поднимая на меня глаз.

Я молчу. Я смотрю на ее шею, на высокий ворот водолазки, за которым спрятаны следы моих зубов, и тишина между нами становится густой, как несвернувшаяся кровь. Профессор ерзает на стуле, записывая мою «невербальную реакцию», но Катерине, кажется, все равно. Она не ждет ответа. Она просто переходит к следующему пункту своего списка.

— Каковы были ваши мотивы при совершении первой кражи в составе группировки? — она переворачивает страницу, и звук бумаги кажется оглушительным.

— Мои мотивы были прозаичны, отличница, — я наконец подаю голос, и он звучит низко, вибрируя в самом воздухе. — Я хотел иметь все, чего у меня не было. А сейчас я хочу, чтобы ты перестала играть в эту скучную игру.

Она даже не вздрагивает от моей дерзости. Она идет вперед по списку, бесстрастная и пустая, словно я — всего лишь набор данных в ее планшете.

— Существуют ли материальные объекты или жесты внимания, которые вызывают у вас положительный эмоциональный отклик? Например, подарки или знаки признания?

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Она сама дала мне в руки нож, и я не собираюсь медлить. Я подаюсь вперед, кандалы на моих запястьях сухо звенят, и я ловлю ее взгляд, заставляя ее на мгновение замереть.