— Кончай для меня, сучка, — рычу я ей в самое ухо, обжигая его своим сорванным дыханием. — Я хочу чувствовать, как твои стенки сжимают меня в экстазе. Кончай прямо сейчас, глядя на то, во что я превратил твою жизнь.

Катерина всхлипывает, ее лицо искажено маской ненависти и муки, она качает головой, пытаясь отвернуться от моего тяжелого взгляда.

— Никогда... — выплевывает она вместе с кровью и слезами. — Я больше никогда... не кончу для тебя... я ненавижу тебя...

Эта жалкая попытка бунта вызывает у меня лишь новый приступ темного восторга. Я хмыкаю и начинаю трахать ее еще яростнее, наращивая темп до предела человеческих возможностей. От того, какая она узкая, какая она горячая и как отчаянно ее тело борется с моим вторжением, мой рассудок окончательно меркнет. Я чувствую, как волна оргазма подступает к самому горлу, как мой член пульсирует в ее обжигающих тисках. Я вхожу в нее до самого упора, вжимаясь всем весом, и в этот момент мир для меня перестает существовать. Я кончаю прямо в нее, глубоко, мощно, заполняя ее своим раскаленным семенем, выплескивая в нее всю свою ярость и все свое извращенное обожание. Мои мышцы сводит судорогой, я чувствую, как каждая капля моего удовольствия впрыскивается в ее нутро, ставя финальную точку в ее падении. Я вбиваюсь в нее еще несколько раз, уже кончая, наслаждаясь тем, как она содрогается под этим напором, не в силах сопротивляться физиологии. Ее теснота выдавливает из меня все до последней капли, и я замираю внутри нее, тяжело наваливаясь сверху, слушая, как ее рваное дыхание смешивается с шумом рушащегося потолка. Я взял свое, и теперь она пропитана мной изнутри и снаружи.

Она все еще лежит на окровавленном столе, раздавленная и сломленная, и в ее глазах все еще плещется остаток того жалкого упрямства, которое она называет волей. Она наивно думает, что может сопротивляться мне, что если она сожмет зубы и будет шептать слова ненависти, то сохранит контроль над собой. Но это ни черта не правда. Ее сознание — это всего лишь тонкая корка льда над бездной инстинктов, которую я только что взломал своим телом. Теперь она, все ее существо, ее предательская плоть и ее оргазмы — все это безраздельно принадлежит мне. Я чувствую, как мое семя смешивается с ее девственной кровью внутри ее нутра, и эта смесь — лучший в мире нектар. Я резко отстраняюсь, и она издает слабый, жадный всхлип от внезапной пустоты. Не давая ей опомниться, я тут же падаю перед ней на колени прямо на грязный, залитый чужой смертью пол столовой.

Я раздвигаю ее дрожащие бедра, открывая себе вид на разрушение, которое я сотворил. Из ее нежных складок медленно вытекает густая, розоватая жидкость — мое клеймо и ее позор. Я не испытываю ни капли жалости, только хищный, темный восторг. Я наклоняюсь и начинаю слизывать ее же кровь вместе со своей спермой прямо с ее израненной кожи, заставляя ее задыхаться от шока и унижения. Мой язык скользит по ее бедрам, собирая каждую каплю этого соленого, металлического коктейля. Она пытается вырваться, ее пятки скребут по краю стола, задевая остывающее тело профессора, но я мертвой хваткой вцепляюсь в ее ягодицы, прижимая ее к себе.

— Ты никуда не уйдешь, пока не отдашь мне все, Катерина, — хриплю я, поднимая на нее взгляд, полный безумия. — Чтобы вырваться из моих рук, ты должна кончить. Ты должна признать, что этот грязный язык — единственное, что сейчас имеет значение.

Я возвращаюсь к ее промежности и начинаю вылизывать ее с остервенением голодного зверя. Мой язык глубоко проникает в ее горячее, избитое отверстие, выгребая остатки моего семени, а затем я переключаюсь на ее набухший, измученный клитор. Я беру этот крошечный узел нервов в губы и начинаю сосать его, медленно и мучительно, пока она не начинает скулить, закидывая голову назад. Мои пальцы в это время с силой раздвигают ее половые губы, натягивая кожу, чтобы мой язык мог добраться до самых укромных уголков. Я лижу ее длинными, влажными мазками, снизу вверх, обходя каждый рубец, каждую трещинку. Она дергается, ее пальцы впиваются в мои волосы, пытаясь оттолкнуть, но ее движения становятся все слабее, сменяясь судорожными толчками таза навстречу моей голове. Я чувствую, как ее соки снова начинают вырабатываться, смешиваясь с кровью на моем лице. Я действую грубо, я прикусываю ее чувствительную плоть, заставляя ее вскрикивать, и тут же зализываю рану, доводя ее до состояния полной дезориентации. Весь мир для нее сейчас сжался до этого стола, до запаха крови и ритмичных движений моего языка. Я всасываю ее клитор все сильнее, дразня его кончиком языка, пока ее бедра не начинают ходить ходуном в неконтролируемом ритме. Она плачет, она ненавидит меня, но ее тело уже поет мне оду покорности, пульсируя под моими губами в предсмертной агонии своего прежнего «я». Я чувствую, как ее стенки начинают сокращаться, подготавливая финал, и я наращиваю темп, превращая свою ласку в пытку, от которой нет спасения. Она захлебывается стонами, ее пальцы на моей голове из отталкивающих превращаются в сжимающие, умоляющие не останавливаться, и я пью ее оргазм, как священный Грааль, окончательно стирая границы между ее волей и моей властью.

Тьма технического туннеля давит на плечи, сужаясь до размеров гроба. Я иду за ним, спотыкаясь о ржавые трубы и скользкие от конденсата кабели, чувствуя себя лишь тенью, лишенной воли и веса. Каждое движение причиняет резкую, пульсирующую боль внизу живота — жестокое напоминание о том, что произошло на том столе. Мои ноги, облепленные обрывками колготок и чужой кровью, дрожат так сильно, что я едва держусь в вертикальном положении. Демитрий не оборачивается, но я чувствую его присутствие впереди каждой клеткой своего тела; он — гравитация, которая не дает мне окончательно рассыпаться в этом хаосе. Я сломлена. Мои психологические защиты, мои теории о «свете в каждом человеке», мои моральные ориентиры — все это осталось там, под завалами столовой, погребенное вместе с изуродованным телом профессора. Мне страшно до тошноты, до звона в ушах, и этот страх имеет вкус его семени и моей крови.

Мы пробираемся вглубь системы коммуникаций, где гул сирен сменяется глухим рокотом земли. Я смотрю на его широкую спину, на татуировки, которые кажутся живыми в неверном свете аварийных ламп, и понимаю, что боюсь его больше, чем смерти. Он не просто заключенный, он — вирус, который взломал мою реальность и переписал ее под свои нужды.

Внезапно бетонная стена в нескольких метрах перед нами взрывается оглушительным грохотом. Воздух мгновенно заполняется едкой пылью, крошкой и гарью. Я вскрикиваю, инстинктивно приседая и закрывая голову руками, уверенная, что здание окончательно рушится. Но сквозь оседающую пыль я вижу не груды камней, а четкие, быстрые тени.

Люди.

В проломе появляются фигуры в полной тактической экипировке, без знаков различия, с современными автоматами в руках. Их лица скрыты масками, а в приборах ночного видения отражается холодный свет. Мое сердце замирает. Охрана? Ликвидаторы? Я в панике бросаюсь вперед, сокращая дистанцию, и прячусь за спину Демитрия, вцепляясь в его окровавленную робу. Это безумие — искать защиты у того, кто только что меня разрушил, но в этом мире, полном трупов и снега, он — единственное, что мне знакомо. Я дрожу так сильно, что мои зубы выбивают чечетку, а пальцы сводит судорогой.

Фигуры замирают. Один за другим они опускают стволы и склоняют головы в глубоком, почтительном поклоне. Это не охрана тюрьмы. Это его армия.

— Господин, — звучит низкий, дисциплинированный голос из-под маски. — Периметр зачищен. Путь к точке эвакуации свободен. Группы прикрытия ждут вашего сигнала.

Демитрий расправляет плечи. В одну секунду он трансформируется из разъяренного зверя в полководца, в того самого «серого кардинала», перед которым трепещет внешний мир. Он не обращает внимания на мою дрожь, на то, как я вжимаюсь в него, ища спасения. Его голос звучит тихим, леденящим сталью рокотом: