— Подарки? — я перекатываю это слово на языке, смакуя его. — Все любят подарки, не так ли, Мигель? Это ведь такой важный элемент формирования доверия. Какой твой самый любимый подарок, Катерина? Какой жест внимания заставил твое тело содрогаться от экстаза больше всего?

За узкими, забранными в сталь окнами «Спектра-7» погода окончательно портится. Я чувствую, как здание вздрагивает от порывов ледяного ветра, а снежная крупа скрежещет по бронированному стеклу, словно когти зверя, пытающегося прорваться внутрь. В камере сектора «Зеро» стоит удушливая, тяжелая тишина, разбавляемая лишь мерным гулом вентиляции и моим собственным, ставшим опасно коротким дыханием.

Я вымотана. Это второй день моего добровольного ада, второй день работы на износ, когда я пытаюсь завалить себя терминами и графиками, чтобы не слышать эха собственного пульса. Время уже давно перевалило за отбой, но мы все еще здесь, в этом треугольнике безумия. Профессор, чей энтузиазм угас еще пару часов назад, теперь бесформенной грудой сидит на стуле у стены. Его подбородок уперся в грудь, и он мирно дремлет уже часа полтора, выключенный усталостью и монотонностью процесса. Мы остались одни, если не считать спящего старика, чье присутствие сейчас не стоит и ломаного гроша.

У меня в папке еще список вопросов минут на сорок. Рука затекла от письма, но я продолжаю, глядя только в свои записи, чтобы не натыкаться на его обжигающий, препарирующий взгляд.

— Давайте сменим вектор, — мой голос звучит хрипло, я облизываю пересохшие губы, ощущая на них фантомный вкус соли и металла. — Демитрий, расскажите о вашей первой любви. О ком-то, кто пробудил в вас первые зачатки привязанности. Может быть, это была мать? Или подруга детства? Кто-то, кто видел в вас человека до того, как вы стали... этим.

Я поднимаю глаза, ожидая очередную порцию яда или циничного смеха. Но Демитрий молчит. Он сидит неподвижно, изучая меня с такой пугающей внимательностью, будто видит не просто студентку, а каждую трещину в моем фундаменте, каждый рубец, оставленный им вчера ночью. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, скрытой водолазкой, и останавливается на моих зрачках.

— Ты действительно хочешь это знать, Катерина? — его голос звучит пугающе мягко, без тени привычной издевки.

— Это часть исследования, — чеканю я, сжимая ручку так, что пластик жалобно поскрипывает.

Он подается вперед, насколько позволяют кандалы, и я вижу, как в его глазах отражаются багровые лампы сигнализации. Воздух между нами становится таким густым, что его можно резать ножом.

— Моя первая и последняя любовь — это ты, — произносит он ровно, глядя мне прямо в душу. — Я люблю тебя, моя маленькая отличница. За то, как ты ломаешься, за то, как ты лжешь самой себе, и за то, как ты сегодня ночью будешь звать меня снова.

Тишина взрывается. Впервые за все это бесконечное время я чувствую, как внутри меня что-то лопается — тонкая нить здравомыслия или последняя преграда страха. И я начинаю смеяться. Это искренний, громкий, почти истерический смех, который клокочет в моем горле и вырывается наружу, заполняя всю камеру. Я хохочу, запрокинув голову, чувствуя, как слезы — на этот раз не от горя, а от абсурдности этого признания — выступают на глазах. Это звучит как безумие, как финал затянувшейся пытки.

Но даже этот звонкий, надрывный смех не будит профессора. Он продолжает спать у стены, пока его «невинная» ученица заливается хохотом в руках у дьявола, который только что объявил на нее свои права.

Мой смех постепенно затихает, превращаясь в нервную икоту, а затем в тяжелое, прерывистое дыхание. В камере становится невыносимо холодно несмотря на то, что Демитрий сидит всего в паре метров от меня, источая почти осязаемый жар. Его лицо меняется на глазах. Тень привычной насмешки исчезает, сменяясь мрачной, ледяной хмурью. Он выглядит так, будто я не просто посмеялась над его словами, а нанесла ему глубокое, кровавое оскорбление, плюнув в самую суть его существа.

— Что в этом смешного, Катерина? — его голос звучит тише обычного, и от этого низкого рокота у меня по коже бегут мурашки. — Я сказал то, что чувствую. Почему ты смеешься мне в лицо?

Я вытираю выступившие слезы и смотрю на него, чувствуя странный прилив храбрости — ту самую отчаянную смелость, которая приходит к человеку, когда ему уже нечего терять.

— Потому что вы лжете, Демитрий. Или, что еще хуже, вы сами верите в свою ложь, — я откладываю ручку и подаюсь вперед, глядя в его темные, бездонные глаза. — Вы не можете любить. Это физически и психологически невозможно для такого человека, как вы. В детстве, возможно, в вас и была какая-то искра, какая-то способность к привязанности, но вы ее вытравили. Все эти ваши социопатические наклонности, ваша жажда контроля... Поймите, любовь — это уязвимость, это готовность отдать часть себя другому. А вы — хищник. Ваша психика устроена так, что вы видите в людях либо инструменты, либо добычу. Вы не чувствуете сопереживания, не знаете, что такое бескорыстная нежность. Для вас «любить» — значит обладать, сломать и подчинить. Вы перепутали гормональный всплеск и азарт охоты с глубоким чувством. Вы просто не запрограммированы на это, как машина не запрограммирована на слезы.

Он молчит. Это молчание длится вечность, заполняя камеру звоном пустоты. Профессор продолжает сопеть у стены, абсолютно не подозревая, что я только что препарировала монстра живьем. Демитрий не сводит с меня глаз, и я вижу, как на его челюстях перекатываются желваки.

— Если это не любовь, — наконец произносит он, и в его глазах вспыхивает нечто опасное, — то, что же я, по-твоему, чувствую к тебе в этот момент? Зачем я пробрался в твой бокс? Зачем я трачу время на эти разговоры?

Я набираюсь смелости, которой во мне никогда не было, и отвечаю, глядя прямо в это безжалостное лицо: