— Нарядился-то… И надушился. Опять к своему Бергеру бежишь, да?

Я попытался было объяснить, что собираюсь всего лишь повидаться с несколькими знакомыми, однако тётушку уже было не остановить.

— Бергер… Бергер… Тоже мне, дворянин… Потаскун и сводник твой Бергер, а не граф и меценат. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? В карты играете, пьянствуете да девок лапаете. А ты потом ещё и на дуэлях за него дерёшься! Запомни, Сашка, Бергер — очень плохая компания. Не доведёт он тебя до добра!

Я промычал нечто невразумутильное, поправил сюртук и стал понемногу отступать к лестнице. Спорить или что-то доказывать тётушке не имело никакого смысла: она на всё имела собственное мнение, и оспорить его было попросту невозможно.

— Мне действительно пора. Вернусь не слишком поздно.

— Ты всегда так говоришь, а потом тебя под утро извозчик привозит. И не вздумай стучать, когда все лягут! На улице останешься!

Я заверил, что непременно буду вести себя прилично, и выскользнул за дверь, притворив её за собой.

Впрочем, дверь тут же распахнулась снова.

— Напьёшься — домой не пущу! У девок своих тогда и ночуй, ясно тебе? И чтоб никаких дуэлей! Ты понял? — летело мне вслед.

Я пробормотал что-то утвердительное, быстро сбежал по ступенькам и с облегчением вышел на улицу.

На город уже опускалась вечерняя прохлада. Пахло влажным камнем, лошадьми, дымом и свежим хлебом из ближайшей булочной. Надо же. Оказывается, за несколько месяцев я успел отвыкнуть от этого шума, тесноты и постоянного движения…

Я постоял немного, глубоко вдохнул, поправил сюртук и решительно направился вниз по улице.

Меня ждал ночной Петербург.

Я прошёл несколько кварталов, наслаждаясь вечерней прохладой и постепенно привыкая к шуму столицы.

Мимо катили экипажи, с мостовой доносился перестук копыт, возле закрывающихся лавок задерживались запоздалые покупатели. По тротуарам прогуливались господа, изредка попадались знакомые лица, но окликать меня пока никто не спешил.

И хорошо. Возвращение в Петербург я собирался отметить как следует, однако превращать его в общественное событие до разговора с Бергером не хотелось.

На углу я остановился, посмотрел на часы и чертыхнулся. Белые ночи, уже вступавшие в свои права, создавали полное впечатление того, что вечер только начинается, и в моём распоряжении — всё время мира. Однако это было не так. Следовало поторопиться. Если привычки его сиятельства за время моего отсутствия не изменились, сейчас его ещё можно было застать в начале вечернего пути. Часом позже искать Евгения Бергера пришлось бы уже по всему Петербургу, а ближе к полуночи — возможно, и за его пределами.

Я убрал часы и поднял руку, высматривая свободного извозчика. Один проехал мимо, даже не обернувшись, зато второй придержал лошадь и подался к краю мостовой.

— К Талону, — распорядился я, забираясь в пролётку. — И поживее.

Извозчик оглянулся, оценил мой сюртук и тронул лошадь. Несколько минут мы тащились за нагруженной телегой, потом выбрались на более свободную улицу, прибавили ходу и вскоре влились в вечернее движение Невского.

Именно в ресторации Талона граф Бергер обыкновенно начинал свои пятничные похождения. Закончиться они могли где угодно, и привычный моцион его сиятельства мог охватить за одну ночь от трёх до десяти заведений, чей персонал в предвкушении визита графа и его шумной ватаги, состоящей, в основном, из золотой петербуржской молодёжи, ожидал щедрые чаевые, а владельцы — очередной бедлам и погром… Которые, впрочем, впоследствии неизменно компенсировались в размере, как правило, превышавшем масштаб разрушений. Поэтому, в целом, тоже ничего не имели против.

Бергер был меценатом, повесой, гулякой и человеком тысячи занятий. Каждым новым делом он увлекался так, будто именно ради него появился на свет, тратил на него уйму времени и денег, а затем либо внезапно остывал, либо превращал невинное развлечение в мероприятие, от которого у окружающих начинали седеть волосы.

Лучше всего графа, пожалуй, характеризовало то, что он стоял во главе артели гвардейских лихачей.

Артель эта не значилась ни в одном списке, не имела устава, печати и вообще как будто не существовала. Однако о ней прекрасно знали во всех гвардейских полках, в городской полиции и особенно среди будочников, которым доводилось по вечерам дежурить на Невском.

Зимой, когда Неву сковывал зеркальный лёд, берейторы Бергера особым шипованным способом подковывали жеребцов, облегчали беговые сани до предела и натирали полозья до безупречного скольжения.

Когда сумерки опускались на столицу, артель Бергера выкатывалась на улицы города поразвлечься. Они устраивали дикие парные гонки прямо по заснеженному Невскому проспекту или на ледовом треке между Медным всадником и Стрелкой Васильевского острова.

Заложить узкие сани на бешеной скорости в глубокий боковой занос на повороте набережной, поднять тучу ледяной крошки под крики испуганных дам, удержать гарцующего вороного коня на самом краю тороса силой одних лишь намотанных на кулак вожжей — в этом искусстве Бергеру не было равных.