Я повернул к Невскому и вздохнул.

Впереди меня ждала встреча с тётушкой. Анна Ильинична была женщиной, в сущности, хорошей. Она приняла меня ребёнком, воспитала, вывела в общество и много лет терпела мои выходки. Уже за одно это следовало быть ей благодарным.

Вот только в некоторых аспектах тётушка была такой… М-м-м… Своеобразной, что встрече с ней я бы иной раз предпочёл встречу с костяным стражем.

С ним хотя бы всё просто. Стреляешь в голову — и никаких вопросов.

Однако семью не выбирают, а тётушка — последняя, кто остался из моей родни. И хотя бы поэтому стоило бы вести себя с ней посдержаннее.

Карета выехала на Невский. Я направил лошадей в сторону Симеоновского переулка и вздохнул, предвкушая предстоящую встречу.

Ладно. Не робел перед некромантами — и перед тётушкой не оробею.

Наверное…

Тётушкин дом в Симеоновском переулке ничуть не изменился. Та же потемневшая штукатурка, тот же чугунный козырёк над крыльцом, те же узкие окна, из-за которых, казалось, следили за каждым прохожим.

Не успел Петри остановить карету, как занавеска на втором этаже дрогнула и тут же вернулась на место.Я посмотрел на неё и вздохнул.

— Заезжай во двор, братец. Распряги лошадей да разгрузи наше добро. Если кто будет спрашивать — говори, что ты мой денщик.

— А вы, вашбродие?

— А я пойду узнаю, насколько сильно тётушка по мне соскучилась.

Судя по лицу Петри, он не понял, почему я сказал это таким мрачным голосом. Объяснять я не стал — скоро сам увидит. Я спрыгнул с козел, расправил сюртук, поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток.

Но постучать я не успел.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась круглолицая Дуняша. За минувшие месяцы она немного раздобрела, но в остальном осталась прежней: румяной, суетливой и невероятно добродушной. Увидев меня, она ахнула, всплеснула руками и уже набрала полную грудь воздуха, чтобы оповестить о моём прибытии весь дом.

— Тише-тише, — проговорил я, переступая порог. — Не кричи, Дуняша! Может, мне ещё удастся незаметно подняться, переодеться и притвориться, будто я приехал завтра…

— Куда это ты собрался подниматься?

Голос донёсся из глубины прихожей. Дуняша мгновенно отступила в сторону, а я понял, что хитрый замысел провалился ещё на начальном этапе.

Моя двоюродная тётушка, Анна Ильинична, стояла в дверях гостиной, опираясь обеими руками на набалдашник клюки. Небольшого роста, сухая, прямая, с высоко поднятой головой. Тёмное старомодное платье было застёгнуто до самого горла, седые волосы убраны под кружевной чепец, на шее чернела камея. Всё на ней выглядело аккуратным, дорогим и очень старым — как и большая часть вещей в этом доме.

Тётушка не бросилась мне навстречу и даже не улыбнулась. Она осмотрела меня с головы до ног, задержала взгляд на лице, перевела взгляд на плечи и, наконец, стукнула клюкой по полу.

— Явился всё-таки, поди ж ты… Я уж думала, тебя мертвяки в твоём Малом Днище сожрали, а гляди-ка — живой. И даже будто бы отъелся там немного. Порозовел, стал плечистым… Ты чего в дверях застыл? Заходи, сквозняку напустишь. Дуняша, дверь закрой. И проследи, чтобы карету во дворе поставили как следует.

— Там Петри, тётушка. Он сам разберётся.

— Какой ещё Петри? Кого ты там притащил?

— Своего денщика, тётушка.

— Денщика? У тебя что, деньги лишние появились, что ли?

Она выглянула во двор и некоторое время наблюдала, как Петри пытался развернуть карету, не задев угол сарая.

— Это вон тот, рыжий?

— Он самый, тётушка.

— И где ж ты его взял, позволь поинтересоваться? — тётушка подозрительно прищурилась.

— Долгая история, — вздохнул я.

— И раз ты её не хочешь рассказывать, значит, подобрал где-нибудь у дороги, — кивнула тётушка. Ну, надеюсь, он хотя бы не ворует.

— Только если совсем оголодает, — буркнул я.

Тётушка смерила меня тяжёлым взглядом, решая, шутил я или нет, и, не придя ни к какому выводу, повернулась к Дуняше:

— Накорми его потом. А этот пусть сначала руки вымоет. А то он сейчас усядется за стол с дорожной грязью под ногтями, станется с него… Сашка, чего ждёшь? Или в деревне вы уже и руки мыть перестали?

Мне оставалось лишь послушаться. Проходя мимо, я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, однако тётушка отстранила меня клюкой.

— Умойся сперва, потом полезешь со своими нежностями. И сапоги сними. У меня ковры не казённые.

Она развернулась и направилась в столовую, всё так же прямо держа спину и сердито постукивая клюкой. Дуняша проводила её взглядом, прикрыла ладонью улыбку и шепнула, показывая вслед тётушке:

— Она сразу вас увидела в окошко — страсть как обрадовалась!

Из столовой немедленно донеслось:

— Дуняша, если ты закончила сплетничать, ступай на кухню!

Служанка испуганно ойкнула и убежала. Я снял сюртук, повесил его в прихожей и отправился мыть руки.