Private-Bookers
Совушка
вернуться

Ошецки Клэр

Шрифт:

Она снова начинает плакать. Эти слезы нельзя назвать слезами счастья, слезами сестринской солидарности или даже слезами горя. Это слезы горечи. Слезы прощания. Слезы доброй женщины, которая только что достигла абсолютных пределов своей доброты и впечаталась в наглухо закрытую дверь.

– Не знаю, что сказать, – говорит она и снова плачет.

Мне хочется обнять ее.

Но потом я вспоминаю о своих пикантных выделениях и решаю, что лучше не надо.

Тайная абортница пробыла в гостях ровно столько времени, сколько понадобилось тебе на размазывание своих испражнений по стенам детской. Не могу сказать, что виню тебя. Твоя мама совсем не заслуживает доверия. Запах чистящего средства «Пайн-Сол» действует на тебя успокаивающе, и именно им я отмываю стены. Пока я занята уборкой, ты снова начинаешь производить свои зловещие заклинательные квохтания, как с утра. Эта песня звучит смачно, сварливо, но назвать неприятной ее нельзя. Кажется, я тебя недооценивала. Возможно, это идиотская надежда, но, как только твой отец вернется домой с Ежегодного Летнего Барбекю, я расскажу ему, что ты поёшь и что изобрела талантливый способ аккомпанировать себе, постукивая яйцевым зубом по решеткам кроватки, а потом спрошу, как ему идея купить тебе маленькую маримбу или, скажем, мини-балафон.

– Идея экстравагантная, – говорит он. – А как она будет играть на маримбе? Она же не сможет удержать палочки. У нее нет больших пальцев. Она отстает по всем параметрам развития.

Он прав. Он мыслит логически.

– Наверное, ты прав, – говорю я.

Иногда, когда я сдаюсь, твоего отца становится проще уговорить. В его представления о том, что значит быть хорошим мужем, входит время от времени мне потакать, особенно когда ему кажется, что я застряла в тисках безобидной женской блажи. Мне на руку еще и то, что сегодня он чувствует кроткую вину за то, как оставил меня одну на целый день. Ему кажется, что он у меня в долгу. Я вижу, как все эти размышления мягкими облаками плывут у него по лбу. Жду, пока они достигнут нужного места назначения. Муж решает, что нет ничего плохого в том, чтобы выбрать тебе маленькую маримбу в онлайн-каталоге. Мы заказываем экспресс-доставку, после чего твой папа целует меня на ночь и уходит в свою комнатку над гаражом. Через несколько минут он гасит свет. Утомительно, наверное, целый день предпринимать мужские усилия. Ты тоже утомлена, Шуэтта. Для тебя это был по-особому насыщенный день. Ты уже спишь в своей кроватке.

Какое-то время я не иду в постель, сижу одна в кухне, пью чай из стеблей и наблюдаю за тем, как пауки плетут паутину. В такие моменты во мне оживают старые голоса, я начинаю тосковать по жизни в мареве, которая была полна музыки, славных песен, которым подпевали деревья и свет. Когда дул ветер, стволы деревьев ударялись друг об друга, и рождалось нечто вроде глубинного боя гигантских лесных курантов. В те дни я умела летать. Я слышала сердцебиение земли. Иногда звуки пульсировали в воздухе, как кровь в венах. Иногда звуки пульсировали во мне самой, и тогда мое тело само себя убаюкивало колыбельной и внушало мне нежные сны. Птица Лесная Царица учила меня играть песенки на тетиве от лука, на струнах из кетгута. Я умела щипать, щелкать, щебетать. Я умела производить на свет цвет.

Когда доставщик приносит к двери маленькую маримбу, я прошу перенести ее в мою студию. Тебя распирает от любопытства. Меня переполняет надежда. Я беру тебя на руки и подношу к длинным клавишам палисандрового дерева. Как и предсказывал твой отец, палочки ты отвергаешь. Я не знаю, чего ждать. Я-то думала, ты будешь играть длинными пальчиками-палочками или лапками-царапками. Но вместо этого ты, побегав туда-обратно по клавишам, начинаешь выстукивать мелодию яйцевым зубиком. Лязг и дребезг твоей музыки – чистая какофония в новаторском духе. Зубик выстукивает приятное стаккато. Ты сопровождаешь игру на маримбе гипнотическим атональным гудением. Я пребываю в восторженном настроении, пока ты не начинаешь клевать деревянные пластины так сильно, что они расщепляются, а потом и вовсе отваливаются. Это происходит в считаные секунды. Поздно, тебя уже не остановить. Я бессильна. Пытаюсь сохранять оптимизм. Звуковое оформление твоего деструктивного перформанса потрясает холодным нигилизмом. Вся эта картина наводит меня на мысль об экзистенциальных работах Теодора Либера, особенно его знаменитое Rendez-vous 1963, оживленную композицию, которая приглашает исполнителя при помощи пилы уничтожить инструмент прямо на сцене. Кажется, моему эксперименту конец. Но ты, мой совенок, продолжаешь играть. Ты хихикаешь, ты в диком восторге. Сломанные пластины теперь производят звуки других тональностей. Это новые ноты. Твои собственные ноты. Я пытаюсь найти им место в западном диатоническом звукоряде, но они туда не встраиваются. Они проваливаются в промежутки. Я не уверена, что мне все это нравится, но слушаю со всей внимательностью, потому что хочу верить в тебя. Проходит совсем немного времени, и я падаю в водоворот порождаемых тобой звуков.

Моя жизнь превращается в цепочку крошечных жемчужинок-воспоминаний, нанизанных на прозрачную нить. Обычно ты спишь до полудня. Когда ты просыпаешься, я меняю тебе подгузник и кормлю рублеными голышами, смешанными с сырым яйцом. После завтрака ты как по часам отрыгиваешь аккуратную погадку. После обеда мы вдвоем садимся музицировать. Я решила называть звуки, которые мы производим, музыкой. Я играю на виолончели, ты бегаешь вдоль маримбы и клюешь то, что осталось от клавиш. Я не могу быть уверена в том, нарочно ли ты извлекаешь именно такие звуки, или же они являются результатом импровизации, своеобразный реди-мейд. В любом случае мне стало проще проживать дни. Правда, если я пытаюсь играть собственную музыку, ту, которую хочу исполнить вне зависимости от твоих пожеланий, ты набрасываешься на меня, клюешь пальцы, жестоко атакуешь гриф. Сюиты Баха для виолончели соло выводят тебя из себя настолько, что ты готова биться до крови. Романтики тебе нравятся куда больше. Время от времени мне удается тайком ввернуть пару-тройку тактов Брамса, но это рискованный шаг. Гриф виолончели почти насквозь проломлен в нескольких местах твоим полным неодобрения клювом. Я поняла, что лучше всего следовать за твоими желаниями и подстраиваться под твой строй. Конечно, иногда случаются недопонимания. Виолончель – инструмент млекопитающих, в твоих же нотах слышатся пронзительные птичьи крики. Но обычно нам с тобой удается звучать в унисон по меньшей мере по несколько минут в день. Мне приятно думать, что ты унаследовала часть своей музыкальности от меня. Мелодии не повторяются, ты каждый раз сочиняешь что-то новое.

– Прекратите немедленно этот бардак! – кричит твой отец, если слышит наши занятия. – У нее же полые кости! Она себе что-нибудь сломает!

Я не обращаю никакого внимания на его невежественные восклицания.

Когда настает день Застолья по случаю Дня благодарения, у меня уже все аргументы наготове. Я говорю твоему отцу, что ты достойна быть членом семьи не меньше, чем любой из твоих двоюродных псов.

– До дома твоих родителей всего восемнадцать километров, – напоминаю я. – Если Шуэтта будет плохо себя вести, ты просто отвезешь нас домой, а потом вернешься к семье без нас. Мы должны хотя бы попробовать, ради Шуэтты.

Твой отец ничего не отвечает. Возможно, он думает, что сама идея демонстрации тебя его семье настолько абсурдна, что ее не стоит даже обсуждать. Он практически не ищет отговорок, просто садится в машину и уезжает без нас.

Я чувствую себя женой Синей Бороды, пташкой, оставленной дома с косточкой в руке вместо ключа.

Но день погожий и ясный, мы с тобой проводим время вместе, наслаждаемся солнечными ваннами на нашем маленьком заднем дворе, окруженном полутораметровым забором. Ты копаешь ямки в земле, а я пью клубничный дайкири, наливая его из праздничного графина. Я забываюсь и клюю носом в ноябрьском тепле Калифорнийской долины. Мне в голову приходят ленивые мысли о том, придет ли ко мне еще раз тайная абортница. Может быть, она ускользнет сегодня с Застолья по случаю Дня благодарения и заглянет ко мне, как произошло в день Ежегодного Летнего Барбекю? Я задумываюсь (и не без горечи), привезет ли она когда-нибудь обещанное одеяльце. Но винить ее в том, что она держится отсюда подальше, я точно не буду. Наверное, она очень разочарована в себе после того, как попыталась стать мне подругой и не смогла. Люди всегда говорят себе: «О, мне нужно больше общаться с этой бедной женщиной, застрявшей дома с этим бедным-бедным ребенком, надо не забыть однажды к ней заехать». Но дни и недели проходят длинной чередой, и даже самые добрые люди позволяют себе забыть о своих добрых намерениях, потому что жизнь вокруг становится гораздо проще, когда перестаешь зацикливаться на своих добрых намерениях.

  • Читать дальше
  • 1
  • ...
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка