Шрифт:
— Вроде, не совсем на ловца… — как-то неуверенно ответила Фидан.
— Так что эти люди? Ты говорила с ними?
— Я не уверена. Всё как-то быстро менялось. То одно лицо, то другое.
Дардиолай взглянул на неё недоверчиво.
Потом они спустились в обеденный зал таберны и Дардиолая расстался ещё с несколькими ассами за завтрак. Купили и овса лошадям.
А когда собрались продолжить путь, Фидан, выходившая со двора первой, со Снежинкой в поводу, вдруг остановилась.
— Что случилось? — спросил Збел.
— Это она, — прошептала жена, — та девушка.
Дардиолай вышел за ворота.
По улице и верно шла девушка, одетая в несколько туник, одна другой длиннее. Она куталась в плащ. Непослушные каштановые вьющиеся волосы выбились из-под платка. Девушка, как и Фидан, вела в поводу лошадь, но не такую ухоженную, как Снежинка, а заморённую клячу.
На лошади сидел, покачиваясь, мужчина лет сорока.
Дардиолай вздрогнул.
«Наткнёшься на христианина — избавься».
Рука непроизвольно легла на рукоять ножа.
— Дардиолай! — раздался женский голос позади.
Збел и Фидан оглянулись. За ними стояла женщина, на вид лет тридцати пяти, очень красивая, но строгая, она тоже куталась в тёплый зимний плащ, на голове покрывало.
— Прошу тебя, не делай то, что собираешься. Это не враг.
— Кто ты? — нахмурился Збел.
— Называй меня Софроникой. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Вам обоим.
Глава XXXVII
Родная кровь
Это место он нашёл бы, наверное, и с закрытыми глазами. Слишком глубокий отпечаток оно оставило в его измученной душе.
Лес. Скалы. Маленькая неприметная пещерка.
Одинокая могила, занесённая снегом.
Тисса спит вечным сном, а он всё бегает, мечется. Пристало бы и ему здесь лежать, непогребённым костяком, поживой диких зверей. Те, кто был ему близок, ничего хорошего от него не дождались. И Дарсу спасли совсем другие.
Зачем он нужен? Почему ещё жив?
Ятрак не знал, откуда начался кровавый путь молодого волка, но, вот же ублюдок, прямо возле этого места пересёк реку. Будто в насмешку злые боги, что, похоже, вознамерились измерить пределы сил своей ещё не до конца поломанной игрушки, вывели Бергея именно сюда.
Помнишь? Смотри, не забывай, щенок.
«Не забуду. Никогда».
По пути на север он слушал Афанасия. Тот рассказывал Дарсе о своём боге и старался привлечь к беседам и других спутников. Миррина внимала с интересом, Бергей же рассеянно. Но кое-что запомнил.
Дескать, послал Единый Бог людям своего Сына и тот умер за их грехи, казнённый римлянами. Это было интересно. Раз римляне убили Сына Божьего, которого Афанасий называл то Учителем, то Спасителем, да ещё, как последнего раба, значит, Отец его отомстит «красношеим» и испепелит весь этот гнусный народ? Разве может быть иначе?
Афанасий, однако, возразил. Дескать, для Бога все едины, нет ни эллина, ни иудея. Всех он любит, потому и дал Сыну своему умереть на кресте. Бог милосерден и всепрощающ. Надо только попросить его о том, покаяться. И спасёшься.
О себе Бергей Афанасию не рассказывал. Только Дарсе излил душу. Упомянул Тиссу и её страшную судьбу. Не смог скрыть. Дарса девушку, конечно, хорошо знал, ведь была она подругой их сестры и вместе они пытались бежать из охваченной пламенем Сармизегетузы.
Тогда Бергей не смог сдержать слёз, и младший брат гладил его по голове. А потом проболтался Афанасию. Вот засранец малолетний, вообще не может держать язык за зубами. А пекарь после этого повёл разговоры об искуплении и прощении.
«Простить? Ну уж нет. Придёт расплата и людям, и богам. Я не стану ничьим рабом. Я найду тех, кто отравил мою кровь, по чьей прихоти становлюсь зверем. Это вы оборвали жизнь Тиссы, не я. Я убью вас всех».
В завывании ветра, что раскачивал верхушки сосен, ему почудился хохот.
Бергей сжал кулаки и зашагал прочь.
В ту ночь он полностью осознавал себя, от начала до конца. Больше не было мучительного пробуждения, когда он долго не мог сообразить, кто он такой и на каком свете находится.
Нет, едва забрезжил рассвет и вновь затрещали кости, натянулись канатами мышцы, он вынужден был остановиться, прервать безумную гонку по заснеженному ночному лесу.
Он рычал, метался в ярости, желая разорвать себе когтями грудь, ломал молодые деревца и ни на мгновение не терял сознание, впервые и навсегда оставаясь Бергеем, сыном Сирма, волком-оборотнем.
Он слышал, что-то же самое сейчас переживает Ятрак. Старший был не так уж и далеко. Бергей теперь знал, что ублюдка можно и нужно бить. Не так уж он и могуч. Да, юноша не справился с ним в таберне, но далеко не всё кончено. Ятрак бежит, Бергей преследует.