Аль-Муназир спустился к каменному алтарю, присел на корточки у выбитой в камне канавки, провёл по ней пальцами. Было время — здесь ручей бежал. Красный. Во славу Отца и пастыря народа, Шая аль-Каума, доброго бога, что не пьёт вина. И потому принимает жертвы кровью.

Много было овец забито на алтаре. Случалось, нож отворял кровь и человеку. И тогда Водитель караванов одаривал народ свой особой милостью.

«Заблудшие» отринули обычаи предков. Теперь у них правит обманщик, подменяющий красным соком лозы благородную пищу богов.

И к чему это привело? За именем Душары скрылись чужаки, боги ар-румийюн. То было давно, когда в аль-Антакии воцарились яуны из рода ас-Салайик. Ныне их боги уже не таятся. Не Душару славят в городах, а Диониса. Ещё зовут его Зус аль-Акабир, Владыка великих. Или это другой бог? Поди разбери.

Аль-Муназир вернулся к верблюду. Тот за всё время поклонения богиням не сдвинулся с места. Да и сидевшая на нём фигура будто бы даже ни разу не пошевелилась.

Они продолжили путь и через некоторое время выбрались на большую дорогу. Обычно она распахана ногами верблюдов, но ныне следы другие. Здесь прошло множество людей. Сотни. Совсем недавно.

Аль-Муназир присел, разглядывая особенно чёткий отпечаток ступни немного в стороне от дороги, где теперь ничего толком не разобрать. Здесь же хорошо просматривались множество круглых ямок, с ноготь в поперечнике, оставленных, как видно, шляпками гвоздей, которыми была подбита обувь человека.

— Ар-румийюн… — прошипел аль-Муназир.

Он закрыл глаза и будто наяву увидел гигантскую красную змею. Люди Рума. Сотни воинов. На боку у каждого прямоугольный щит, на плече палка с перекладиной, к которой подвешены кожаные сумки и мешочки. Впереди, конечно же, знаменосец в волчьей шкуре с квадратным красным штандартом. Они шли бодро, неутомимо. Может даже песни распевали. Аль-Муназир уже слышал одну такую. Что-то там про «калиг солдатских топот мерный». Который «заставит дрогнуть дух врага».

Пока народ аль-Каума не очень-то дрожит. Пусть «заблудшие» в городах своих трясутся. Они сейчас смущены, возбуждены. Всё потому, что царь Раббэль помер, а нового нет. Ар-румийюн объявили, что Набатея теперь — земля Рума. Лозопоклонники расстроились. Бунтуют.

Аль-Муназиру было на то плевать, в пустыню пришельцы не сунутся. Вот только каид Умейя ас-Салаб чем-то тоже смущён. Совсем, как городские пьяницы. Аль-Муназир не понимал опаски дядюшки, но всё же преклонялся перед его сединами и намерен был приказ исполнить добросовестно. Доставить дар для раб-хейла ар-румийюн. Вот сей дар сейчас за ним на верблюде и едет.

Дело в общем-то, простое. Даже резать никого не надо. Просто девку отвезти. И даже не голомордым сдать, а всего-то толстому аз-Заиду.

Стен Босры они достигли к полудню. Здесь аль-Муназир помрачнел — насторожила его непривычная суета вокруг города. И ладно бы толпы пьяниц взад-вперёд шатались, на них плевать. Но нет, суету создавали ар-румийюн.

Они что-то строили. Копали. Таскали камни. В некотором отдалении от города росла каменная крепость. Стены пока сложены невысоко, но подобраться уже непросто — неутомимые пришельцы выкопали ров, насыпали вал, расставили на нём колья. Таких если послать каналы рыть — управятся в десять раз быстрее, чем рабы царей Набатеи осилили.

Ещё они зачем-то укладывали тёсаный камень на землю. Вернее, в длинный неглубокий ров. Приблизившись, аль-Муназир рассмотрел в этом самом рву хитрые слои щебня. Вот ведь заняться людям нечем. А ров чуть ли не до горизонта тянется.

В город он проник беспрепятственно. Был торговый день, у ворот разбиты шатры, на земле, подогнув под себя ноги, отдыхали верблюды, сновали купцы, дымили очаги. Стража посматривала не слишком строго. Аль-Муназир пристроился в хвост каравану, что прямо в город входил. Вскоре он уже стоял у двери почтенного купца аз-Заида. При этом настороженно оглядывался по сторонам — возле дома на улице торчали двое чужаков в панцирях, с прямоугольными щитами и копьями. Они скользнули по нему подозрительными взглядами, но не окликнули.

Аль-Муназир несколько мгновений раздумывал, не пройти ли мимо. Дядюшка ничего не сказал ему на сей случай. Подарок следовало доставить, иного не обсуждалось.

Аль-Муназир постучал в дверь. Открыл раб, пропустил беспрепятственно. Гостя здесь знали.

Толстый хозяин вышел встречать. Аль-Муназир почтительно поклонился.

— Мир вам, о опора страждущих, о щедрый источник, утоляющий жажду путника в знойный полдень! Да ниспошлёт Пастырь народа бесчисленные благодати на твой дом и твои караваны! Да умножатся твои тучные верблюды на бескрайних пастбищах! Да осенит тебя милость Всемогущей, о лучезарный светоч Босры, чьё великодушие затмевает само солнце! Приветствую тебя, о аз-Заид, чьё имя — благословение на устах у каждого, от нищего на базаре до правителя в высоких чертогах!

Таслим, арабское приветствие, обычно употребляется во втором лице мужского рода во множественном числе, даже когда он адресован одному человеку.

Толстяк засиял от удовольствия. А гость подумал, что имя купца, «прибавляющий», скорее ласкало бы уста его почтенных предков, кропотливо преумножавших сбережения.

— И вам мир, о достойнейший из достойных! Рад снова видеть тебя! Лёгок ли был твой путь?

— Твоими молитвами, о аз-Заид! Водитель караванов словно дорогой ковёр раскатал под мои ноги, дабы как можно быстрее доставил я тебе привет и благопожелания от Умейя ас-Салаба.