Музыка рвалась к небесам. Она стремилась отворить сокрытые чертоги богов и когда оставался лишь шаг до вершины, девушка обратилась вихрем, закружилась, разбрасывая по сторонам золотые блики. И на самом пике, с последним ударом барабана, она рухнула на колени, закинув руки высоко над головой, замерев в немой мольбе или триумфе.

Воцарилась тишина.

Мужчины молчали. Не прозвучало возгласов одобрения, восторженных хлопков по бёдрам.

Тишина.

Время остановилось. Люди окаменели, будто заглянули в глаза Медузы Горгоны, разве что их кожа не стала безжизненным белым мрамором. Не трепетали и огни в лампарии.

И в этом странном замершем мире танцовщица осталась единственным живым существом. Она мягко и бесшумно поднялась, скользнула к ложу Корнелия Пальмы, протянула руку к его чаше, нажала на самоцвет на одном из своих браслетов и высыпала в вино легата белый порошок. После чего легко, будто птица порхнула к выходу из триклиния.

И тут прозвучал мужской насмешливый голос:

— Вот уж не ждал от тебя такого коварства! И глупости!

Танцовщица обернулась.

Перед ней стоял, сложив руки на груди квестор. Вполне живой. В отличие от прочих окаменевших мужчин. Он улыбался.

Танцовщица попятилась. Оскалилась:

— Аль-Каум… Что ты творишь…

— Предотвращаю безрассудство.

— Не мешай мне!

— Ты сошла с ума, Узза?

Шай аль-Каум, Пастырь народа, Водитель караванов, аль-Аввиль, Первый. Добрый бог, который не пьёт вина. Он подошёл к Пальме, взял из его пальцев чашу и выплеснул её содержимое на пол.

Танцовщица, аль-Узза, злобно зашипела.

Аль-Каум вновь повернулся к ней.

Слева и справа от танцовщицы затрепетала тьма, будто чёрную непроницаемую занавеску надорвали и тусклый свет, хлынувший в прорехи, обрисовал контуры двух женских фигур.

Аль-Каум посмотрел на одну, потом на другую, и на третью, между ними, единственную, одетую плотью. Весьма соблазнительной плотью. Она изменилась. Стала… фигуристее, что ли. Раздались шире бёдра, увеличилась грудь. Да, так более пристало той, чьё имя — Любовь.

И Смерть.

Его взгляд перетекал с одной на другую.

Аллат, госпожа неба и дождя.

Манат, смертный рок.

Аль-Узза, Всемогущая. Нинсианна. Иштар. Афродита. Венера. Владычица Утренней Звезды.

— Чего вы этим хотели добиться? Что за глупость двигала вами? Вы что же, думали, убийство какого-то там легата предотвратит грядущий потоп? Это, по-вашему, стоит таких усилий?

Призрачные фигуры остались безмолвны.

— Зачем ты вмешался, аль-Каум? — прошипела танцовщица.

— Вы измельчали. Вы все. Не только присутствующие, но и все прочие. Так уныло и безыскусно боретесь с тенями, даже не глядя на тех, кто их отбрасывает. Как сказал один из моих подопечных — цепляетесь за банальную властюшку. Вы их звали обезьянами. Так вот, на самом деле — это вы обезьяны. Мелочные. Завистливые. Недалёкие. Как сказал другой мой подопечный.

Прекрасное лицо аль-Уззы снова исказила злобная гримаса.

— Я тут поспорил сам с собой, — насмешливо продолжал аль-Каум, Луций Ферон, — и проиграл. Был уверен, что после танца ты, Узза, потащишь легата на ложе и хорошенько трахнешь. С огоньком. Как некоторые говорят — на все деньги. А уж потом, как он захрапит — зарежешь. Признаю, не ожидал. Что-то новое.

— Ты только рушишь всё, аль-Каум!

— Нет. Я, как раз, пытаюсь уберечь от безвременной гибели наш мир. Который вы все откровенно просрали, заигравшись в пыли разноцветными камешками, как пятилетние дети. Вы снизошли на ступеньку, где упоённо режут друг друга человечишки, да там и остались. Один решил в каждой дыре угнездить свою гневливую жопу, узурпирует чужие нити направо и налево, и даже не задумывается, куда всё катится. Остальные бегают у него под ногами, рубятся прутиками и кричат: «Падай, ты убит!» Совсем с ума посходили — травят римского легата! В полной уверенности, что легионы после этого куда-то сразу денутся!

— А ты, что, лучше? — прошипела аль-Узза, — смотрите, какой взрослый! А по сути-то — завидущая скотина!

«Пастырь народа, господин трёх нищих пастухов», — вздрогнула тьма там, где мерцала прозрачная фигура Манат.

— Ну, три — не три, на плоть пока хватает, — усмехнулся Шай аль-Каум, — если не размениваться на игры, подобные вашим.

«Ты смешон в своей уверенности, будто смертные ослепнут, узрев твою красоту», — дохнуло холодом со стороны Аллат.

— Да, — неожиданно легко согласился Падший, покрутив на пальце перстень с изображением павлина, — я никогда не скрывал, что более других удручён нынешним космосом и готов потратить всю вечность ради восстановления справедливости.

Космос — «порядок».

Да. Всё так. Он, некогда Первый, ныне ничтожен и слаб. И даже здесь, в пустыне он — вор и обманщик, что довольствуется объедками со стола этих трёх сестёр. Он, достойный вести за собой народы, пал ниже некуда.

— Чего ты хочешь?

— Обычно этот вопрос задаю я, — он усмехнулся.

Тишина. Звенящая. Пронзительная. Тьма ожидала ответ.

Он вынужден, едва ли не униженно, просить о помощи против более сильных, могущественных незаслуженно. Тех, что постояли в стороне, когда он сделал шаг вперёд и потерял едва ли не всё. И эта попытка унизить их самих вызвана неодолимой жаждой самоутверждения. Жаждой справедливости.