— Сегодня ужин, — напомнил квестор.

Да, верно, собирались устроить небольшую пирушку в честь прибытия когорты Бовия Целера.

Уже почти год Пальма торчал здесь с вексилляцией Шестого Железного. Поначалу казалось, что дела идут неплохо и варвары после смерти царя Раббэля под руку цезаря перейдут мирно, но не выгорело. Взбунтовались мерзавцы. И сил стало не хватать. Однако, легат продолжал отписывать Траяну реляции, мол — «всё идёт, как по маслу». И не вызывал из Сирии весь свой легион. Всё потому, что ранее уверил цезаря — затруднений не предвидится. У Раббэля нет наследника и местная знать разобщена. Варвары не объединятся. Да и вообще, многие будут только рады отдаться под власть Рима. Основана эта уверенность была на успешных союзнических отношениях с Набатеей в годы Иудейской войны.

Однако, дарами, как оказалось, никто ар-румийюн встречать не собирался. Началась изнуряющая война с неуловимым врагом, который не выводил войско в поле. Против такого, вообще-то, не легионы были потребны, а ауксилларии, и лучше из восточных провинций. Но кто-то донёс цезарю, что Пальма завяз и Траян велел Третьему Киренаикскому переместиться из Александрии в Босру. Ну, хотя бы Пальму оставил во главе провинции, верно, в счёт давней дружбы и прошлых заслуг. Дал ещё одну возможность исправить дела.

Киренаикские «мулы» прибыли не все сразу. На днях вот явилась когорта Бовия. Но уже неплохо. Ему тут все были рады. Кроме легата, который таил досаду, но на людях изображал дружелюбие и благодарность за помощь.

В общем, в честь трибуна сегодня ужин. Соберутся и вновь прибывшие, и начальство Железного.

— Ты намерен развести тут греческие непристойности? — проворчал Пальма.

— Симпосион, — с улыбкой возразил квестор, — приятную застольную беседу. С расслабляющими зрелищами.

— Ладно, валяй. Пусть спляшет.

— Полагаю, понадобятся музыканты?

— Вот и найди.

Вечером в триклинии собралось девять человек. Сам Пальма. Прибывший Бовий. Трибуны Железного. Квестор.

Стемнело. Рабы опустили с потолка большой, похожий на колесо лампарий, разлили масло по ёмкостям, подожгли фитили, подняли обратно.

Римляне выпили. Закусили. Потрепались о знакомых. Бовий рассказал александрийские сплетни. Ему наплели с три короба о здешних нравах. Пока от местного финикового вина ещё не двоилось в глазах, сыграли в «мелькание пальцев».

Кровь по жилам побежала быстрее и потребовала ещё чего-нибудь бодрящего. Пальма велел доставить свой подарок.

Сначала вошли двое музыкантов. Один принёс барабан-рик. Другой, седой длиннобородый, сморщенный, как изюм старик, сел на пол и положил на колени большой многострунный канун.

Замелькали над струнами сухие и морщинистые, но всё ещё ловкие пальцы, извлекая мелодичный звон.

Она вошла бесшумно, как тень, закутанная в дидар. Хрупкая, с кожей цвета тёмного мёда. Повела плечами, и плотная тёмная ткань распласталась на полу. Золотые браслеты не звякнули, они сейчас были скрыты намотанными на запястья алыми лентами. В мелодию кануна вплелись басовые ноты — одобрительное гудение, рождённое мужскими глотками.

Она замерла в центре мозаичного круга, опустив голову, руки скрещены на груди — статуя, ожидающая, что милостивый бог наделит её душой.

Первый удар барабана заставил вздрогнуть её плечи.

Пламя лампария затрепетало, будто от вздоха.

Второй удар поднял её голову. Из-под длинных ресниц блеснули тёмные, бездонные глаза, в которых плясали отражения языков пламени. Она не смотрела ни на кого в отдельности, её взгляд был обращён куда-то вдаль, за стены, в пустыню, к далёким звёздам.

Её танец начался медленно, словно ленивое пробуждение змеи. Плавные, гибкие движения бёдер, извивы рук, будто рисующих в воздухе невидимые символы. Пальцы, украшенные кольцами, трепетали, подобно крыльям пойманной бабочки.

Но ритм ускорялся. Барабан бил чаще, спешил за ним и звенящий перебор кануна. Её тело откликалось на каждый звук, на каждый щипок струны. Вот она закружилась, и распустила ленты, что спиралями взметнулись из её рук, как раскрывшийся в ночи дивный цветок. Босые ноги отбивали сложный ритм по холодному мрамору.

В ней не было ни капли стыда или покорности. В этом танце она была не рабыней, а самой настоящей богиней, духом пустыни, диким и прекрасным. Её волосы, чернее ночи, растрепались и тяжёлой волной хлестали по обнажённой спине, когда она запрокидывала голову.

Трибуны, вовсе не мальчишки-латиклавии, а старые служаки, привыкшие к грубой простоте походной жизни, замерли. Кубок легата так и застыл на полпути ко рту. Пожилой префект лагеря, чьё лицо было прочерчено шрамом от меча, тоже смотрел, не моргая, забыв про своё вино. Их заворожила дикая, звериная страсть прекрасного существа. В ритмичный бой барабана, переливчатую, то низкую и тревожную, то пронзительную и воздушную мелодию кануна вплетался звон браслетов на запястьях и щиколотках танцовщицы. Теперь их ничто не удерживало.