— Что это значит? — нахмурился аз-Заид.

— Вернее, про перестройку я, пожалуй, погорячился. Но статуи Пальма поставит повсеместно. Дионис в храмах Душары. Минерва в святилищах Аллат. Вряд ли здесь будут ваять, скорее привезут из Сирии.

— Женщина в шлеме — ещё куда ни шло, но голый муж со срамом напоказ, это же грех! — возмутился купец, — как в такой храм зайти женщине? Да и богобоязненному мужу не пристало. Вы оскверните их! На сторону Малику встанет вся Набатея!

— Арабия Петрейская, — поправил Лусус и заметил, — по правде, мне это не по душе. Но у Пальмы прямой приказ. Он будет исполнять. Этот ваш Душара удостоится статуй. Но главное — храмы Юпитеру. Что же до смутьянов Малику… До зимы весь Третий Киренаикский будет здесь.

Аль-Муназир вернулся в комнату. Купец бросил на него быстрый взгляд, и сделал повелительный жест в сторону одного из рабов, указав на блюдо со сладостями, стоявшее далеко от гостя. Раб подскочил к аль-Муназиру и принялся учтиво предлагать ему отведать изысканные кушанья. О некоторых сын пустыни прежде только слышал.

Аз-Заид пробормотал:

— Воистину, твои речи изрядно смущают мой слабый ум, о, аль-Аввиль.

Лусус усмехнулся.

Купец посмотрел на другого гостя.

— О, достойнейший аль-Муназир, прости, если я покажусь невежливым, но душа моя пребывает в предвкушении твоего рассказа! Что привело почтенного племянника достославного Лиса Пустыни в мой скромный дом?

Рассказывать об этом в присутствии голомордого аль-Муназир категорически не желал. Однако дело как раз касалось ар-румийюн, вернее, их раб-хейла, самого главного начальника. Попасть к нему лично аль-Муназир и не надеялся, потому Умейя ас-Салаб и послал его к купцу. Тот имел связи с чужаками. А тут на ловца и зверь бежит. Потому аль-Муназир, коротко поразмыслив, заявил:

— Могучий каид Умейя ас-Салаб, да пребудет с ним благосклонность Всемогущей, выражает своё почтение людям Рума и намерен преподнести дар могущественному раб-хейлу, Курнелусу Пальме. Мне, недостойному, выпала честь доставить сей дар вождю Бану ад-Ди’ба.

— Сыновьям волчицы, — улыбнулся Лусус, — поистине, могучий каид — настоящий поэт! Да пребудет с ним милость аль-Уззы.

Аль-Муназир нахмурился. Ему показалось, что Лусус откровенно насмехается. Даже и хозяин, судя по его вытянувшемуся лицу склонялся к той же мысли.

— Что же, верно, сам Водитель караванов направлял твоего верблюда, о аль-Муназир! — воскликнул Лусус, — воистину, ты прибыл в нужное место и время!

— Объяснись, — попросил посланник.

— Я вхож в покои Пальмы и с радостью передам ему дар достопочтенного Умейя ас-Салаба.

— Бану ас-Саиф благодарны тебе за это, уважаемый. Мы будем рады видеть тебя в наших шатрах, — аль-Муназир поклонился.

— Почту за честь, — ответил столь же учтивым поклоном голомордый ар-руми, — откроешь ли ты мне сущность дара, дабы я мог поднести его наиболее подобающим образом?

— Это рабыня, — небрежно ответил аль-Муназир, — танцовщица. Она миловидна, обучена тридцати трём способам любви и весьма искусна.

— Прекрасный дар. Я постараюсь, чтобы Пальма остался доволен.

— В таком случае моя задача исполнена, о аль-Аввиль! И я могу отбыть в обратный путь.

— Разве стоит спешить? Ты не хочешь задержаться в Босре?

— Увы, почтенный Умейя ждёт моего скорейшего отчёта.

Аль-Муназир учтиво раскланялся. Хозяин долго и многословно уговаривал его не спешить и отдохнуть с дороги. Предлагал расслабиться с двумя красивыми рабынями. Сын пустыни столь же цветисто восхвалял гостеприимство этого дома и сетовал, что остаться никак не может.

Забрав верблюда, он, однако, не покинул город, а направился в хан. Который здесь, благодаря нечестивым голоногим яунам всё чаще называли фундук, или, совсем уж язык сломаешь — пандокеон.

Хан, фундук (араб.), пандокеон (греч.) — постоялый двор.

Дядюшка, конечно, ждал его с нетерпением, но более всего каида интересовало, понравился ли подарок Пальме. А это ещё предстояло выяснить. Скрытно.

Тем временем дар стараниями купца и квестора был доставлен получателю, наместнику Сирии и новообразованной провинции Арабии Петрейской, легату Авлу Корнелию Пальме.

Аз-Заида дальше вестибула дворца, прежде принадлежавшего царям Набатеи, не пустили. Покрывало с рабыни-танцовщицы квестор сдёрнул лично.

Легат, седеющий, по-военному подтянутый муж лет сорока пяти цокнул языком.

Под скромным дидаром обнаружилась девица, одетая лишь в золотые украшения. Всю дорогу от шатров Бану ас-Саиф она, конечно, ехала не в таком виде, но уже в доме купца подготовилась произвести впечатление на Пальму.

— Хороша, — холодно произнёс легат, не изменившись в лице, как и подобало римлянину строгих нравов.

Он посмотрел на квестора. Тот смущённо улыбнулся. Во взгляде легата читалось: «Ну и что мне с ней делать?»