Шрифт:
— Я уничтожил воплощение, — произнёс я. — Истинное тело осталось.
— Именно. И для пантеона это хуже смерти. Мёртвого можно забыть. Раненого приходится помнить. Теперь все знают, что смертный способен задеть основание божественной власти.
Росс прошёл вдоль ворот. Его когти оставили на камне неглубокие борозды.
— Они не простят этого, — продолжил он. — Ни тебе, ни мне.
На площади люди переносили раненых. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то сидел у стены с пустым взглядом. Я отказался отдавать металл, а цену заплатили они.
— Андрей, — позвал Росс.
Я обернулся.
— Ты чувствуешь адамантий?
— Чувствую.
— Он остывает, но внутри остался чужой приказ. Металл не потерял тебя. И ты ещё не потерял металл.
Адамантий действительно был тёплым. Тепло жило в рёбрах, позвоночнике и костях рук. Оно пульсировало без связи с сердцем, как заноза, до которой не добраться пальцами.
К нам подбежала Алиска. В уменьшенном облике она помещалась у меня на плече. Шерсть стояла дыбом, маленькие лапы дрожали. Она прижалась к шее и втянула воздух.
— Пап, ты пахнешь серым, — прошептала она.
— Где?
Алиска понюхала когти.
— Здесь. И ещё здесь. Это не твой запах.
Росс подошёл ближе. Его уши прижались к голове.
— Метка добычи, — пробормотал бог. — Он успел поставить её перед уходом.
— Что она делает?
— Показывает тебя тем, кто умеет читать такие следы. Обычной магией её не снять. Это не заклинание, а объявленное право. Старший назвал тебя своей добычей, и мир это запомнил.
— Значит, я разрежу право.
— Потом. Сначала люди.
Когти вышли сами. Алиска спрыгнула на землю. Я посмотрел на площадь. Раненых оказалось больше, чем видел в первые минуты. Люди ждали приказа, а стены требовали ремонта.
— Бродислав!
Брат вышел из-за угла, таща на плече бревно. На лице у него была сажа, рубаха разошлась по груди, открыв старый шрам от ключицы до рёбер.
— Здесь, — отозвался он, сбрасывая бревно.
— Собери раненых и проверь, все ли на месте.
— Уже проверил. Двоих не хватает.
— Кого?
— Восточного сторожа нашли мёртвым. Ещё пропал мальчишка, который носил воду.
Перед глазами возникло ведро, расплескавшееся по брусчатке. Мальчишка бегал с ним весь вечер и ругался, когда взрослые наступали в лужи.
— Возьми Илью и Лёху. Обыщите деревню до темноты.
Бродислав кивнул и ушёл.
— Что ещё мне знать? — обратился я к Россу.
Бог сел на камень и обвил хвостом лапы.
— Они придут. Сначала мелкие. Потом старшие. Ты ранил одного из них, и теперь каждый, кто считает себя сильным, захочет проверить твои кости.
— Пусть приходят.
— Ты опять говоришь о драке. Я говорю о людях. Ты должен решить, как будешь защищать тех, кто живёт за этими стенами.
Я оглядел площадь. Он не ошибался. Ждать удара, надеясь успеть ответить, годилось на арене. Здесь за моей спиной стояли дети, рабочие и люди, которые не умели отличать божественное право от обычной клятвы.
— Сначала разберусь с меткой, — произнёс я. — Потом решу, как встречать охоту.
— Тогда начнём с метки.
Росс положил лапу мне на грудь. Его сила коснулась адамантия. В ответ металл отозвался глухим звоном, прошедшим по рёбрам и позвоночнику.
— Закрой глаза и смотри.
Я подчинился. Обычный двор исчез. Под камнем, воздухом и кожей раскрылась другая структура.
Сила была первой. Грубая, тяжёлая, текущая через землю, стены и человеческие тела. Связь лежала поверх неё тонкими нитями. Она соединяла дом с фундаментом, человека с клятвой, бога с паствой. Третий слой был правом. Печатью поверх остальных двух. Он решал, кто может назвать вещь своей.
— Видишь? — спросил Росс.
— Да.
— Сила, связь и право. Твои когти способны резать каждый слой. Пока ты работаешь вслепую, ошибка ударит не по врагу.
Я открыл глаза. Двор снова стал обычным, но прежним уже не казался.
— Метка сидит в праве, — продолжил Росс. — Разрежешь соседний слой, повредишь связь с родом или с Алиской. Заденешь силу, разрежешь самого себя.
Алиска смотрела на меня с плеча.
— Я научусь, — произнёс я.
— Научишься. Но не сегодня. Сегодня тебя ждут раненые.
До вечера я не выпускал когтей. Таскал воду, помогал лекарям, подпирал стены и проверял посты. Людям я повторял одну фразу: мы выстояли и выстоим снова. Сам я в ней не был уверен, но людям нужна была не моя уверенность, а понятный голос.