Шрифт:
— Куда?
— На поляну.
Он не объяснил, зачем. Просто повернул к лесу.
Алиска спала у меня на плече, свернувшись тёплым комком. Когда Росс позвал, она подняла голову, зевнула и спрыгнула на землю.
— Я иду, — заявила она.
— Останешься, — отрезал Росс.
Алиска прижала уши.
— Почему это я всегда остаюсь?
— Потому что ты нужна здесь. Если в деревне что-то случится, ты почувствуешь первой. А мы вернёмся быстро.
— Ты всегда так говоришь, — пробормотала она.
— И всё ещё возвращаюсь, — отозвался я.
Я потрепал её по загривку. Шерсть была холодной от ночного воздуха.
— Присмотри за людьми. Не геройствуй.
— Это ты мне говоришь? — Алиска фыркнула. — Не вздумай умирать на поляне.
Росс коснулся моей груди лапой. Земля исчезла из-под сапог. Воздух на мгновение стал густым, как вода, а потом вернулся. Вместе с ним пришёл запах гари.
Я открыл глаза и увидел место, которое когда-то было божественной поляной.
Чёрная земля растрескалась до самого горизонта. Обугленные стволы торчали из пепла, а от золотых нитей, прежде сходившихся над деревьями, остались короткие обрубки. Они висели в воздухе и медленно гасли. На языке осел вкус золы.
— Кто это сделал? — спросил я.
— Те, кого ты ранил, — коротко ответил Росс.
Он прошёл вперёд. Лапы проваливались в пепел, оставляя глубокие следы. Я двинулся следом, сапоги неприятно хрустели по углям.
— Пантеон отключил меня от общих источников, — произнёс Росс, глядя на мёртвые деревья. — От молитв за пределами моих земель, от чужих храмов, от права отвечать на зов. Всё, что связывало меня с остальными, они перерезали.
— Значит, ты теперь изгой.
— Покровитель вора, — усмехнулся бог без веселья. — Именно так меня называют.
Я остановился.
— А меня они считают добычей.
— Не только добычей. Ты доказательство того, что их порядок можно ранить.
Росс обошёл почерневший камень и остановился у развилки мёртвых нитей.
— Они дали мне выбор, — продолжил он. — Отказаться от тебя, вернуться в пантеон и получить прежнее место. Если согласиться, часть силы вернётся. Храмы снова откроются, старшие перестанут называть меня вором, а ты останешься их проблемой.
— И ты привёл меня сюда, чтобы я решил за тебя?
— Нет. Чтобы ты услышал условия.
Я посмотрел на чёрную землю. Ветер тянул пепел по сапогам, забивался в складки одежды и щекотал кожу под воротом.
— Ты не обязан оставаться из-за меня, — произнёс я.
— Знаю.
— И я не стану просить. Долги тоже можешь не вспоминать.
— Знаю.
— Тогда решай сам.
Росс повернул ко мне морду. В его взгляде не осталось привычной насмешки.
— Ты даже не торгуешься.
— Не вижу смысла.
— Любой другой на твоём месте умолял бы, угрожал или обещал. Ты просто стоишь и ждёшь.
— Я умею торговаться. Просто сейчас не хочу.
Росс фыркнул и отвернулся.
— Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи.
Он долго молчал. Где-то в глубине мёртвого леса треснул обугленный ствол. Пепел прошёл по земле серой полосой.
— Я остаюсь, — наконец произнёс Росс.
— Почему?
Бог посмотрел на меня.
— Потому что род не равен земле и титулу. Род состоит из тех, кто выбирает друг друга. Ты выбрал меня, когда мог отдать пантеону. Я выбираю тебя.
Он произнёс это буднично, но голос застрял между рёбрами тяжелее любой клятвы.
— Что будет дальше?
— Больно, — усмехнулся Росс. — Я сам отдам большую часть силы. Когда пантеон объявит меня изгоем, они всё равно попробуют её забрать. Лучше отдать первым и оставить себе то, что они не смогут назвать своим.
— Сколько останется?
— Мало. Хватит не умереть и удержать связь с родом. Если люди сами её примут.
Росс положил лапу мне на плечо. Сила прошла через тело тяжёлой волной. Я почувствовал не вспышку, а уход. Из бога выскальзывали чужие молитвы, старые храмы, обязательные клятвы и право отвечать на зов там, где его имя произносили по привычке.
Золотые полосы на его морде потускнели ещё сильнее. Лапа задрожала.
— Ты отдаёшь силу, — произнёс я.
— Не отнимают, — поправил Росс. — Я отдаю. В этом разница.
— Для тебя она важна?
— Для любого, кто хоть раз был чьей-то собственностью.
Он убрал лапу. Золотые обрубки в небе дрогнули и окончательно погасли.
— Возвращаемся, — бросил Росс. — Люди должны знать, кого они теперь выбирают.
Переход сжал пространство, и через миг мы снова стояли у поместья. Серебряная надпись всё ещё висела над крышами, но стала бледнее.