Год назад. Он покрутил эту мысль, как монету.

Год назад Константин Лебедев по прозвищу Костыль стоял на балконе казино и смотрел вниз, на игорный зал, где странный молодой аристократ со скучающим лицом обчищал три стола подряд. Лебедев тогда просчитал его за четыре минуты. Уникальный актив. Феноменальные способности, нулевой интерес к деньгам, никакого прикрытия. Из такого выйдет идеальное нечестное преимущество — приручить, встроить в схемы, аккуратно доить. Он даже помнил, как формулировал для себя: «дикий талант, требует огранки и поводка».

Поводка.

Лебедев беззвучно рассмеялся. Смех вышел странный — со стороны человек мог бы решить, что финансиста душит кашель. Он смеялся над собой, и в этом смехе восхищение мешалось с очень холодным, очень взрослым ужасом.

Он собирался надеть поводок на существо, которое спустя год мимоходом обнулило Великие Кланы. Воронов разобрал тысячелетнюю Империю, как старый сарай. Армии сдавались, не сделав выстрела. Элита S-класса испарилась одним залпом. А сам он в это время поливал розы и раздражался, когда его отвлекали.

Самым честным во всей этой истории было то, что Воронов никогда не притворялся. Это они все — Лебедев, кланы, генералы, Империя — упорно видели в нём человека. Удобного масштаба противника, которого можно просчитать, купить, обыграть. Каждый мерил его своей линейкой. Вот только уже и линейки кончились.

Лебедев отпил воды и посмотрел на собственные руки. Не дрожат. Хорошо.

Потому что теперь следовало быть очень точным в формулировках — хотя бы наедине с собой. Год назад он ехал бы сейчас к нанимателю: с докладом, с козырями в рукаве и заготовленной позицией для торга. Сегодня в его кейсе лежали козыри, каких он не держал за всю карьеру, — но торговаться он не собирался. Глупо торговаться с самой стихией.

Он ехал предлагать себя на служение инструментом, но где-то на самом дне этого решения, шевелился вопрос, который Лебедев пока не разрешал себе додумать: а что он сам хочет увидеть в ответ?

За окном мелькнула и пропала освещённая платформа. До Столицы оставалось одиннадцать часов.

Лебедев придвинул кейс ближе, набрал код и в тысячный раз открыл крышку. В пенале, в гнёздах из чёрного бархата, лежали голографические накопители. Восемь штук. В них умещалось то, ради чего он рисковал головой последние три месяца и что теперь не давало ему спать.

Восток. Настоящий Восток, но не тот, что в имперских отчётах.

И серый, неприметный кубик в отдельном гнезде и с цифрами, от которых у любого инженера Эдема остановится дыхание.

Лебедев закрыл кейс и снова отвернулся к окну, к чёрной тайге.

Где-то там, за этой тайгой, в горах, люди добывали из земли невозможный металл. И увозили его эшелонами в чужую страну, мимо слепой, ничего не подозревающей Столицы.

Прятаться его занесло на самый восток Империи — в горнопромышленный пояс за Карском, куда столичная власть отродясь не дотягивалась. Лебедев выбрал регион расчётливо: власть искала его в портах и на западе, а в этой глуши чужак с деньгами и тихими манерами никого не интересовал.

Первый месяц он просто выживал. Снял комнату у вдовы машиниста, отпустил бороду, устроился счетоводом в артель — смешно, но навык пригодился. А вечерами, по неистребимой привычке, читал местную отчётность. Сначала от скуки. Потом уже нет.

Цифры не сходились.

Не так, как они не сходятся у воров — воровство Лебедев распознавал с одного взгляда, это был родной почерк эпохи. Здесь дело обстояло иначе. В Столицу с востока шли безупречные отчёты. Идеальные. Налоги вовремя, план по руде закрыт, гарнизоны укомплектованы, губернаторы в каждой сводке клялись в верности трону. Даже в разгар блокады, даже когда Империя сыпалась, восток рапортовал, что все отлично.

Но живая экономика так не дышит.

Лебедев начал осторожно копать, через артельную бухгалтерию и накладные. Разговаривал разговоры в пивной у депо. И за безупречной бумагой проступила настоящая картина.

Завод в Гранитном по отчётам выпускал тысячу тонн проката. По путевым листам депо — вывозил четыре. Гарнизонный округ числил восемь тысяч штыков, а только офицерских пайков закупал на двадцать. Через таможенный пост Сухой Лог, закрытый приказом ещё три года назад, каждую неделю проходили составы. В обе стороны.

А ещё люди говорили о Столице так, как говорят о соседней стране. Без злобы даже — с равнодушием. «Чистки? Это у вас там чистки». Местный судья выносил решения, ссылаясь на распоряжения губернатора, а не на имперский кодекс. Полиция подчинялась заводским директорам. Когда в Карск прибыл столичный ревизор — последний, отчаянный, из новых назначенцев, — его встретили с оркестром, неделю возили по образцовым объектам и отправили домой с прекрасным отчётом. Образцовых объектов было ровно семь. Лебедев потом проверил: ревизорам показывали одни и те же семь точек последние шесть лет.