Шрифт:
Сера успела полюбить Бостон. За его надежды, за его жителей, за Калеба.
Но Бостон никогда не был Лондоном.
Он никогда не ощущался домом.
Она принялась ковырять круглый толстый огарок свечи, который держала в руке, вытащила фитиль и покатала его между большим и указательным пальцами, наблюдая, как чёрная сажа оставляет следы на коже.
— Он даст мне развод, — сказала она, зная, что Малкольм, скорее всего, больше всего на свете хочет от неё избавиться. — Но, полагаю, не упустит возможности хорошенько меня за это наказать.
Калеб оттолкнулся от стойки и направился к ней. Широкие плечи и массивная челюсть выдавали его грубое колониальное воспитание ещё до того, как он открывал рот и начинал говорить со своим простонародным акцентом. Здесь, в мире, где царили правила, казавшиеся ему в лучшем случае бессмысленными, а в худшем — вопиюще несправедливыми, он напоминал дикого зверя, запертого в клетке.
— Ты не заслуживаешь его наказания.
Сера приподняла бровь.
— Это я его оставила, Калеб.
— Он оставил тебя первым.
Она улыбнулась.
— Но не так, чтобы это имело значение.
— Да во всех смыслах, какие только имеют значение! — возмутился он.
Сера вздохнула.
— Герцогини не уходят от мужей, — в который уже раз объяснила она. В сотый, если не в тысячный. — Тем более не уходят, не подарив мужу наследника.
Даже если наследник был невозможен.
— Так им следовало бы поступать, когда муж изгоняет их, — возразил Калеб. — Оставаться после такого — полная чушь.
— Нет, это по-британски.
Он выругался зло и без удержу.
— Вот ещё одна причина, по которой вы заслужили ту взбучку, что мы вам задали.
— Тебе стоит отплыть ближайшим кораблём. Тебя ждёт собственная жизнь, к которой ты можешь вернуться, — сказала она, пытаясь придать голосу шутливость. — Ты ведь не молодеешь, мой друг. Пора найти женщину, которая согласится тебя терпеть.
— Будто такое когда-нибудь случится.
Разумеется, случится. Калеб Калхун был одним из самых обаятельных мужчин, каких Серафина когда-либо встречала.
Он остановился у края сцены и посмотрел на неё снизу вверх. В его зелёных глазах читалась серьёзность.
— Я держу свои обещания, Голубка. Я помогу тебе получить развод. Прослежу, чтобы это заведение процветало и стало твоим. А потом уеду и буду с удовольствием получать свою долю прибыли каждый месяц.
Сера широко улыбнулась.
— Как приятно будет засыпать, зная, что мои деньги послужат тебе утешением.
— Наши деньги, партнёр.
Не прошло и месяца после знакомства, как Сера и Калеб приобрели один бостонский трактир, затем другой, потом ещё один. Благодаря его чутью на удачное местоположение и её пониманию того, что заставляет посетителей задерживаться в заведении до последнего, они успели разорить несколько старейших трактиров Бостона, прежде чем решили, что следующим городом, который они покорят, станет Лондон.
Трактир в Ковент-Гардене они приобрели всего через сорок восемь часов после высадки на берег Темзы. Они сразу обратили внимание на этот район, где заправляли два брата и где теснились мрачные, низкие таверны. Поговаривали, что в некоторых из них проводились тайные бои, участники которых переходили из одного заведения в другое. Сера и Калеб не собирались конкурировать с подпольным бойцовским клубом, но увидели возможность открыть здесь настоящий трактир — такой, какие покоряли Бостон и Нью-Йорк. Заведение, где посетителей ждало не только выпивка, но и развлечения.
«Поющий воробей» подходил для этого идеально.
Они владели им на равных — или, по крайней мере, настолько на равных, насколько это было возможно, пока Сера оставалась замужней женщиной. По сути, партнёрами Калеба были Сера и её муж, хотя герцог Хейвен пребывал в блаженном неведении относительно этой своей собственности. Согласно британским законам, замужние женщины не могли владеть ни недвижимостью, ни собственным делом. Всё принадлежало мужьям… включая самих жён.
Развод был единственным способом, благодаря которому Сера могла когда-нибудь стать полноправной хозяйкой этого заведения — единственного, что по-настоящему волновало её последние три года, и ключа к её самостоятельности.
К её свободе.
Единственного способа вернуть себе жизнь, которую он у неё отнял.
Жизнь, от которой он сам её прогнал.
Убирайся.
Слёзы навернулись на глаза сами собой. Нежеланные, незваные.
Сколько раз она вспоминала его слова — эту жестокую отповедь, холодное презрение в голосе, словно она ничего для него не значила, — и черпала в них силы?
Сколько раз клялась завладеть собственным будущим, даже если прошлое по-прежнему принадлежало ему?
И всё же хватило каких-то получаса рядом с Малкольмом, чтобы разрушить всю силу, которую она так долго в себе выстраивала.