Да и столько стражи с гвардией у одного шалаша случайно не сходится. План у деревни был готов заранее, ждали, надо полагать, не первую ночь, а когда выпал случай, перешли в наступление в тот же час. Умеют, ничего не скажешь.

— Товарищ дознаватель, — негромко произнесли от края поляны. Чуть кольнуло, все-таки правильно говорить «господин», но староста, видимо, выбрал менее уважительную и более сухую формулировку осознанно.

Дальше староста тем же тоном заметил, что смысла скрываться он не видит, можно было зайти и оповестить, а следом сообщил, что человек в руках Корша виновен в смерти местного жителя, доказательства собраны, приговор вынесен, и приговор этот смертный.

Виду Корш не подал, лицо служило ему верой и правдой всегда, а вот внутри ахнуло… Раскрыт? Мозоли на руках давно настоящие, заработанные, речь простая, легенда проработана до третьего колена, за всё время ни единого лишнего слова.

Где? Он перебирал день за днем, стежок за стежком, и не находил ни одной дыры, пусто. Такое застревает занозой, и зудеть она обещала долго. Разве что та ночь, когда он выходил на тракт навстречу карете. На обратной дороге у зарослей ему тогда почудилось чужое присутствие, слабое настолько, что он списал его на зверье. Может, в ту ночь? Возможно. По крайней мере, шанс имеется, а с такими штуками живется проще, когда у них есть имя.

Пока дознаватель латал легенду, староста дочитал свое, коротко замахнулся и повел клинок вниз, на шею главаря. Путь отозвался на удивление легким уколом, с точки зрения порядка здесь все было почти правильно. Возражал не путь, а скорее разум. Вместе с этой головой на траву сейчас ляжет всё расследование, недели работы и десяток нитей, которые без главаря никто уже не свяжет. Рука выставилась сама.

Следом пришла мысль трезвее. Если этот замах дойдет до конца, не спасет ни путь, ни ступень, защиты против такого попросту не существует, будь ты хоть трижды особым. Но за мгновение до касания Основа из клинка ушла, сталь ощутимо замедлилась, и удар лег на предплечье почти вежливо, звякнуло, сыпануло искрами, и только. Так мягко останавливать боевой замах умеет не всякий практик, тут выучка нужна такая, что страшно спрашивать, где ее берут.

Радость с удивлением пришли одновременно. Всё-таки его не рубят, с ним разговаривают, просто на языке стали. Диалект малоприятный, зато знакомый.

Свое несогласие Корш коротко обозначил вслух: эти люди подозреваемые, и ехать им в столицу, на следствие и суд. Староста возразил, что расследование здесь провели и суд состоялся, после чего отступил на шаг, а клинок поплыл вверх, забирая замах по второму кругу.

Обиды на это у Корша не нашлось, юридическая сторона у старосты была безупречной. Нападения на дознавателя при исполнении тут нет и быть не может, дознаватель не представился, значка не предъявил, протокол знакомства не исполнен, а значит, перед законом сидит деревенский мужичок и зачем-то держит приговоренного за руку. Староста же в этих землях единственная власть, и на приговор он в полном праве. Окно возможностей, как раз до предъявления значка, и человек этим окном пользовался без всякой спешки. Топорно с виду, безукоризненно по сути.

— Уберите руку, — холодно потребовал староста. — Этот человек виновен в совершении тяжкого преступления, и я вправе привести приговор в исполнение. С документами можете ознакомиться позже, у меня дома.

В ответ Корш полез свободной рукой за пазуху. Значок в свое время был вшит на совесть, двойным швом, и теперь этот шов приходилось вслепую выковыривать ногтями, не разжимая второй руки.

Сцена вышла немая и по-своему выдающаяся, особый дознаватель ковыряется у себя под рубахой, стражники переглядываются поверх копий, а староста застыл с занесенным клинком, гудящим от обилия Основы, и не шевелится вовсе, кажется, даже дышать перестал из уважения к процедуре. Наконец ткань поддалась, значок выдрался наружу вместе с лоскутом, и Корш поднялся на ноги, не выпуская добычи. Показал по кругу, всем, короне положено быть видной.

Роль слетела сама, как прилипшая рубаха, спина выпрямилась, а подбородок ушел на уставную высоту.

— Я, Коршеван, особый дознаватель Его Величества, — размеренно объявил он. — Наделен чрезвычайными полномочиями, веду дознание на всех землях королевства и вправе действовать в обход местных властей. Именем короны приказываю остановить исполнение приговора.

Прозвучало протокольно и, чего уж скрывать, устало, вечер выдался длинным. Путь на этих словах ехидно кольнул, и Корш его понял. По совести, местная власть действует по своим законам, и законы эти вернее многих столичных, но протокол есть протокол, на нем держится служба, а на службе держится он сам.

Староста дослушал до «именем короны», и клинок погас, Основа стекла с лезвия, сталь ушла в ножны одним слитным движением. Ладонь, правда, осталась лежать на рукояти, и Корш отметил это отдельно. Дальше предстоял бой словами, а в этой дисциплине он не проигрывал уже тридцать лет.

— Эти люди взяты с поличным по делу о краже, — начал он. — Все они будут доставлены в столицу для следствия и суда.

— Они могут и не доехать, — обронил староста.

Прозвучало без нажима, не угрозой, а прогнозом на завтра, и путь не откликнулся ни единым уколом. Вот это Корша и царапнуло, безо всякой Основы.

— Но допустим, доедут, — продолжил староста. — Что тогда?

— Я вас не совсем понял.

— Что с ними будет дальше?

— Дальше суд, — Корш повел плечом. — Обвинение. Доказательств я за это время собрал достаточно, и, к слову, не только на них. Затем вынесение приговора и, собственно, его исполнение.

— Столичное правосудие я знаю не понаслышке, — качнул головой староста. — Вряд ли там многое изменилось за последние годы. Скорее всего, все по-старому.

Уверенность в этих словах была не книжная, по глазам читалось, что человек не пересказывает чужое, а вспоминает свое, и высокие кабинеты с приемными залами видел, похоже, не через забор. Вопрос, откуда всё это старосте из глуши, напрашивался и остался при Корше. Задавать вопросы, на которые заведомо не ответят, в его ремесле считается дурным тоном.