Никто из нас не идет в душ перед ужином. Я быстро усваиваю, что, несмотря на внушающие благоговение витражи в соборном стиле, высокий потолок и ряды бесконечно длинных средневековых столов, столовая Харкера меньше похожа на званый ужин в Оксфорде и больше — на банкет в побитой боями крепости. Охотники во всякого рода спортивной одежде — темно-синих толстовках Харкера, спортивных лифчиках, кожаном боевом снаряжении — едят и шумно пьют, обмениваясь историями и уроками за день. В зале шумно и странно весело; студенты снуют туда-сюда через распашные деревянные двери, ведущие на кухню, где, как говорит мне Питер, талантливые гномы готовят для нас еду три раза в день.

Мэтт, тот парень с детским лицом и вечно недовольным видом, которого Лизетт назвала Рэмбо, сидит со студентами постарше, глушит пиво, прерывая кровавые истории друг друга. Группа красавиц-третьекурсниц, обладающих свирепостью ассасинов и скулами мамочек из парка, перешептываются о группе лакроссистов, сидящих за столом неподалеку. Одна девушка изящно машет пальчиками, а симпатичный парень изображает, будто его подстрелили в самое сердце, и падает на своих приятелей.

Через весь зал, под ветхим гобеленом, сидят несколько профессоров, которых мы встретили сегодня, включая Лизетт, которая разделяет бокал вина с учительницей-феей с прозрачными крыльями. Они едят и тихо разговаривают, привыкнув к болтовне возбужденных молодых охотников, я уверена. А в конце стола, под широким пейзажем в золотой раме, изображающим корабль, борющийся с бушующим морем…

Мое тело напрягается при виде этого.

Рид. Сидит один.

Он молча поглощает свой ужин. Ни книги, ни телефона. Ни учителей, ни студентов — даже его блондинки-фанатки — никого рядом. Изгой, судя по всему. Так и должно быть, хочу я думать. Но эта картина смущает. Я знаю одиночество. Знаю его до мозга костей. До корней зубов. И это именно то, что я сейчас вижу.

Когда глаза Рида пересекают комнату и встречаются с моими, я стараюсь не вдыхать слишком явно. Но эти глаза… Как самонаводящиеся ракеты кобальтово-синего цвета. Я отвожу взгляд и иду за своими новыми друзьями к столу чуть дальше. Я не вижу много первокурсников, но предполагаю, что приличное их число всё еще пытается справиться с таким количеством раздражителей — звуками жевания, споров и шумного смеха, мерцанием свечей и воздушными полосами лунного света, ставшего лавандовым сквозь витражи, смешанными запахами жареного мяса, углеводов и резким ароматом красного вина.

— Не знаю, смогу ли я есть здесь каждый вечер, — говорит Питер, потирая лоб.

— Думаю, мои годы походов по клубам до совершеннолетия притупили мою чувствительность, — говорит София, без проблем принимаясь за жареную курицу.

Я пробую кусочек и нахожу его таким же превосходным, как и ожидала. Гномы известны своим мастерством — часовыми механизмами, выпечкой, всякого рода поделками. На самом деле, мой любимый мастер по ремонту камер в городе — гном.

— То же самое, — говорит Китти Софии.

— Тебе нравится тусоваться? — спрашивает Эллиот с набитым ртом и приподнятой бровью. — Ты не кажешься мне такой.

— С чего бы это? — говорит Китти, немного напряженно. — То, что я предана учебе и хочу однажды охотиться на Цитадель, означает, что я не могу оторваться? Люди могут быть чем-то большим, чем кажутся на первый взгляд, Эллиот. А ты что, просто бабник с горой охотничьих мышц?

София поворачивает голову к Эллиоту, словно считает этот вопрос интересным.

— В общем-то, да, — говорит Эллиот с легким пожатием плеч и очередным огромным куском еды.

Китти не может сдержать смех, и остальные за столом тоже хихикают. Но я замечаю что-то в глазах Эллиота, пока он жует. Что-то, что появилось и исчезло прежде, чем я успела это осознать.

— Спорим, тебе нравится тусоваться, — говорит мне София понимающе. — Типа рейверша или вроде того.

— На самом деле, не особо.

— Нет, нет, — говорит София, словно уточняя свое представление о мне. — Я поняла. Тебе нравятся странные маленькие бары, в которые никто не ходит.

«Паутина» с её чучелами летучих мышей всплывает в моем мозгу, и я не могу сдержать смех.

— Это даже немного пугающе.

София сверкает своей великолепной улыбкой.

— Это дар.

— Теперь я, — говорит Питер, прихлебывая пиво. Услышав себя, он весь краснеет. — Я имею в виду… Ну, вы поняли. Сделай этот трюк — то, где…

София поворачивается к Питеру и прищуривается. Он улыбается в ответ, изучая веснушки на её носу, россыпь золотых сережек в её ухе, когда она заправляет за него медную прядь.

— Тебе вообще не нравится выходить в свет, — говорит она через минуту. — Может быть, ты играешь в Подземелья & Драконы с друзьями. Нет — Варкрафт. Нет! В Эрудит.

— Близко, — говорит Питер, ничуть не смущаясь. — Правильный ответ — во всё сразу.

София радуется своему успеху, изображает шутливый поклон столу. Но что-то немного печальное промелькнуло на лице Питера.

— Что такое? — спрашивает Китти Питера.

Питер пытается отмахнуться, потянувшись к пиву.

— Да так. Ничего.

— Нет уж. — София, которая сильнее его, хлопает его кружкой по столу. Стол вздрагивает, и студенты на другом конце бросают в нашу сторону гневные взгляды. — Теперь ты обязан нам рассказать.