Я даю ему заглотить наживку поглубже. А он упорно продолжает самовосхваление, хвастаясь своими профессиональными успехами, своей ценностью на рынке важных шишек. Я не слушаю, но слежу за тем, чтобы регулярно с ним соглашаться, неустанно меряя взглядом глыбу фуа-гра. Я очарована розоватым цветом деликатеса и ароматом, который он источает.

Абель наполняет свой бокал и протестует: ты же не притронулась к своему, ну же, поддержи меня, давай вместе поднимем бокалы.

Я слегка увлажняю губы, главное, сохранить ясной голову.

— А как тебе шале? — продолжает он. — Приятное, правда? Знаешь, я ведь был там с Жюстом на прошлой неделе!

Он напротив меня, на другом конце стола. Сказал: с Жюстом. Произнес это имя без малейшего смущения. В моей голове все перемешивается, я пытаюсь вернуться назад, собрать воедино звуки, слова, восстановить всю фразу целиком. Жюст? Шале? Иначе говоря, место первого из наших недоразумений, и теперь именно эта свинья мне об этом говорит? Жюст в шале, Жюст, живой и без меня. Жюст и что другое? Жюст и кто другой?

— На той высоте еще немало снега, для катания на лыжах в самый раз.

Мы сидим на полу: Абель недавно решил, что нам лучше расположиться непринужденнее. Я встаю.

— Что ты делаешь? — спрашивает Абель. — Я же собирался подать фуа-гра!

Ах да, фуа-гра. Пищевая часть его западни в дуэте с шампанским. Огромный кусище фуа-гра, розовой, жирной печенки… Абель тоже жирный и розовый, и моя ненависть к нему тоже жирная и розовая. Я залезаю на столик, придвигаю свой правый сапог к подносу и давлю им вонючий кирпич, сначала с наслаждением, а затем с яростью, топчу его еще и еще, перемешиваю каблуком, чтобы до конца проникнуться этим ощущением, мну, попираю, растираю и перестаю, только когда от драгоценного кушанья остается всего лишь омерзительная мешанина, грязная размазня.

Абель тоже вскочил и застыл истуканом. Столб без выражения.

— Ты совершенно чокнутая, — наконец выговаривает он с трудом. — Ей-богу, с тобой что-то не в порядке.

— Не смогла удержаться. Внезапный порыв, это меня так искушало, — говорю я с легкой улыбкой и жеманясь, словно речь идет всего лишь о детском капризе. — Вся эта фуа-гра…

— Тебе надо немного прилечь, — говорит он.

Прилечь, мне? Хотя из нас двоих в этом больше нуждается он. Его голосу не хватает самоуверенности, я чувствую, что он занервничал. Неужели этот великий человек боится?

Я стараюсь ответить ему как можно ласковее.

— Ты прав, Абель, я на минутку прилягу, отдышусь. — И не спеша направляюсь к дивану. При каждом моем шаге ошметки деликатеса, прилипшего к подошвам сапог, глубоко впечатываются в его дорогущий напольный ковер. Тем не менее я единственная это заметила, ему не до того: он не сводит с меня глаз, раздираясь между беспокойством и вожделением.

Я делаю ему знак:

— Помоги-ка мне, возьми за талию.

Не заставляя себя упрашивать, он подчиняется, просовывает ладонь мне под блузку, свою жирную розовую ладонь, касается моих боков, начала моего живота, разминает пальцы. Я тем временем приближаюсь к дивану. Мимоходом подхватываю со стола нож для фуа-гра. Нож длинный, острый, великолепный. Абель ничего не заметил. На уровне своих глаз замечаю пряжку его ремня, огромную, прямо-таки гигантскую стальную пряжку в духе вестерна, в духе человека без сомнений.

— Устраивайся поудобнее, — предлагает он, протягивая мне подушку.

Но когда он наклоняется, я хватаю его за ворот и заставляю перевернуться. На этот раз мы поменялись ролями: он лежит на кожаном диване, я на нем, у него пот на лбу, это так легко, эти жесты так примитивны, нет такого хряка, который устоял бы перед этим, девяносто пять процентов добрых отцов семейств, ну да, конечно, у этого гнусного мудака стоит торчком, и я сейчас собираюсь позабавиться, потому что этот вечер — последний праздник, этот вечер — возможность красиво закончить игру.

Он все твердит мое имя, Аньес, Аньес, а я отвечаю задиристо и бесшабашно:

— Чокнутая? Конечно, я чокнутая, но достаточно ли ты в этом уверен, чтобы бросаться такими обвинениями? Известно ли тебе, что психи терпеть не могут, когда их обзывают психами?

И я напеваю: «Я чок, чок, чок, я чокнутая», его глаза щурятся, появляется нож, я наставляю на него лезвие, он вопит в ужасе: «Что ты делаешь?» — и подыхает от страха, не пытается мне помешать, ни на что не осмеливается, и это так хорошо! Наверняка понял, что сегодня все стало возможным.

— Не жалуйся, — говорю я ему. — Я тут одна, а представь на минутку, что нас пятеро, пятеро психов на одного Абеля!

— Стой, прекрати это, Аньес, черт, что за бред ты несешь!

Я и в самом деле прекращаю это. И начинаю опускать нож по его груди, все ниже и ниже, с наслаждением срезая острием пуговицы одну за другой. Потом наклоняюсь над каждым вновь открывшимся участком розовой жирной кожи и лижу ее. «Ну, Абель, где прячется твое чувство юмора?»

Его тело немного расслабляется, ему на глаза наворачиваются слезы.