— Я знаю, что ты задумала. — Потом добавил несколько упреков, а главное, эту угрозу: — Если ты это сделаешь, то и я тоже.

Неудача моей жизни сделала меня более снисходительной к нему: я не спорила, когда, очнувшись, обнаружила его у своего изголовья. И несмотря на обещания, которые давала себе, все-таки позволила ему играть роль брата-защитника, которая ему так полюбилась. У меня больше не было причины отдалять его от себя, потому что мне было уже нечего защищать. Без Жюста моя жизнь ничего не значила, да и в любом случае подходила к концу. И все же этой последней попытке вмешательства в мою жизнь удалось-таки вывести меня из себя.

— Ты мне до смерти надоел, — вздохнула я. — За кого ты себя принимаешь? Найди себе бабу, женись и заделай ей ребенка: так у тебя будет чем портить себе кровь.

Мы не сговариваясь переругивались шепотом, потому что оба хотели удержать Франсуа в стороне от этого дела. Антуан настаивал:

— Ты ничего не понимаешь. Не рассчитывай, что я тебе позволю угробить себя. Буду следить за каждым твоим шагом. Буду спать здесь.

— А твой грузовик? Мне казалось, что ты вернулся к лучшим планам на будущее?

Он покачал головой.

— Да пошла ты. Я остаюсь — и точка. Спасу тебя хоть против твоей воли.

Я не смогла удержаться от усмешки.

— Великие слова Супергероя! Назови хоть одну причину, по которой мне стоит жить дальше. Я и так уже лет на пятнадцать с этим подзадержалась.

Антуан побледнел. Странным жестом поднес к горлу руку с судорожно скрюченными пальцами, словно хотел задушить себя. Закачался. Я подумала, что у него сердечный приступ. Его взгляд уперся в пустоту, тот же самый взгляд, который был у него в моей больничной палате и раньше, в том бистро.

Я кликнула Франсуа, и тот сразу же прибежал. Но Антуан уже приходил в себя.

— Оставьте меня в покое, — пробормотал он глухо и склонился над раковиной. Мы с Франсуа покинули кухню и вернулись в комнату. Повисло молчание. Столько несчастья для одного помещения, столько следов, разбитое стекло в окне, глухой стук наших сердец, отяжелевших от серо-свинцовой тягости.

Потом к нам присоединился Антуан и встал передо мной как вкопанный.

— Очень хорошо, Аньес, — объявил он, переведя дух. — Я прошу у тебя немного времени. Всего несколько дней, несколько недель, чтобы отговорить тебя. Обещаю, что после этого исчезну.

Я задумалась. Хотя собралась умереть я, но из нас двоих, похоже, больше мучился он.

— Три-четыре недели, — повторил он. — Это совсем немного.

Почему бы и нет, раз он остается здесь. Из-за нашего детства и его невыносимой, безграничной, вечной преданности. Он заслуживал того, чтобы я облегчила ему задачу. Три-четыре недели для него, вечность для меня. В любом случае я уже потеряла четкое представление о времени.

— Ладно, — бросила я. — Если обязуешься выполнить свою часть договора…

И тут Франсуа высказал свое предложение.

— Перерыв на несколько недель? Давайте прокатимся все втроем. У меня доставка на восток, нужно два большегруза. Если хочешь, — добавил он, повернувшись к Антуану, — сработаем одной командой. Аньес будет составлять нам компанию по очереди. А на стоянках займемся туризмом, прогулки, и все такое.

— Я за, — сказал Антуан задушенным голосом. — Соглашайся, Аньес.

В поездке или здесь, далеко от Жюста, близко к концу, какая разница. Я попыталась улыбнуться:

— Превосходная идея, прокачусь вместе с вами.

Все, мы все лгали, и все знали об этом. Лгали в силу необходимости. Каждый из нас троих рассказывал историю двум остальным. И таким образом, каждый, следуя по дороге, параллельной двум остальным, двигался к собственной цели.

Да, грузовик, подумала я. Потому что поезд — больше никогда. Никаких лиц у окон и бегущих мимо деревьев. Никаких соприкасающихся коленей, никаких банкеток, крытых кожзаменителем. Никаких склоненных лбов и снов, навеянных стуком колес.

Мы накручивали километры. Я переходила из кабины в кабину, как мы и договорились: полдня с Франсуа, полдня с Антуаном. У них были одни и те же вкусы, одни и те же фото над приборной доской, одни и те же дорожные принадлежности. Менялась только атмосфера. Антуан вел машину, устремив глаза на дорогу, лишь изредка говоря какую-нибудь банальность, чтобы разбавить молчание, но я прекрасно видела, что он уже где-то далеко.

Франсуа же, наоборот, болтал без умолку, словно боялся пустоты. Говорил мне об Антуане и о его расстройстве. Я поняла, до какой степени мы с братом ничего друг о друге не знали. Наши разговоры в эти последние годы касались только пустяков. Так что о его личной жизни я ничегошеньки не знала. Он никогда не упоминал женщин, а я никогда его не спрашивала. В тот день мне в голову закралась одна мысль.