— Поверь, Аньес, я усвоил урок. Я потерял свою душу и чуть не потерял тебя, хотя ты была моим самым драгоценным сокровищем. Позволил себе взорваться, манипулировать собой, был слабым. Не доверял тебе, из-за чего ты чуть не умерла. Больше я на этот крючок не попадусь. Все эта бесплодная ревность!

Жюст снова становился Жюстом. Я подводила итог своим испытаниям и видела в этом знак: настало время открыться, все рассказать, все раскрыть, выговориться, наконец, разделить с ним его боль, чтобы уничтожить ее. Так Жюст сможет понять мою историю во всей ее полноте. И больше не будет никаких секретов, никакой двусмысленности, никаких недоразумений. Мне больше не надо будет оправдываться. Не придется скрывать свою ненависть. Момент был идеальный, но тогда по какой же непонятной причине я продолжала молчать? Одного моего желания тут оказалось недостаточно. И я день за днем все откладывала и откладывала момент признаний. Быть может, всему виной мимолетное, ничтожное сомнение: а вдруг Жюста снова занесет? Да, он любил меня больше всего на свете, но кто может гарантировать будущее на сто процентов? Его ведь уже заносило. Я считала нашу любовь неизменной, несокрушимой, но вот это случилось. И что дальше? Я думала: когда отдаешься кому-то целиком, нет никакого второго шанса. Он уносит с собой то, что бережно хранили про себя, самое сокровенное, самое темное, свою долю ужаса и отвращения. И он будет таскать ее за собой, и никто не помешает ему растрепать ее, выставлять на всеобщее обозрение хоть до самой своей смерти.

При одной этой мысли мой живот сводило судорогой. Я содрогалась и откладывала этот разговор на потом.

Нам захотелось все переделать в квартире. Мы заменили разбитое оконное стекло и повесили шторы. Купили новые постельные принадлежности, новое зеркало в ванную, Жюст перекрасил большую комнату. Это было символично, нам это требовалось, чтобы все начать сначала.

Когда с благоустройством было покончено, мы стали строить планы на будущее. Во время фотосессий у Жюста открылся настоящий интерес к фотографии, теперь он мечтал сам взять в руки фотоаппарат. А в ожидании этой возможности мы договорились, что он подыщет себе временную работу.

— Знаешь, Мамочка, с беспорядочной жизнью для меня покончено. Я достаточно пил. Пьянки и загулы — большое спасибо, разве что разок-другой время от времени, не больше, я не собираюсь закончить ни на что не годным импотентом, как Абель. Снова займусь боксом, буду вести более здоровую жизнь.

Он захотел, чтобы я позировала для него. Мне было не по себе под этим уставившимся на меня пластиковым взглядом, смущали щелчки камеры, а потом вид собственного тела на глянцевой бумаге: но все это меня впечатлило.

— Впечатлило? — шутил Жюст. — Скорее уж это меня должно было впечатлить то, что ты сделала! Ты же совершенно бесстрашная, моя Аньес! Настоящая маленькая воительница!

Мы никогда не говорили об эпизоде с Абелем, кроме как намеками. Иногда у меня возникало ощущение, что ему неизвестны детали нашей короткой встречи. Что мог сообщить ему Абель, попавший в ловушку своего эго и своей жажды мести?

— Ты будешь великолепной моделью. Красота и сила. Позируй для меня, Мамочка.

Я слушала его, закрывая глаза. Жюст заключал меня в объятия, положив подбородок мне на плечо, и все твердил, как ему хочется в тропики, к океану.

— Ты ведь полюбишь океан, Мамочка, верно?

Я отвечала: только не песок, Жюст, не могу видеть песок.

Мне надо было многое привести в порядок. Прежде всего прояснить дело с Франсуа. Он еще не объявлялся, наверняка опасаясь худшего — но в конце концов рано или поздно объявится. Я предпочла предвосхитить это и избежать их столкновения с Жюстом. Позвонила ему, когда он только вернулся из рейса. Его голос дрожал от волнения. Он все повторял: это ты, Аньес, это и вправду ты, господи!

В тот день я поняла. Хотя могла бы и раньше догадаться: такая преданность, отчаянное желание помочь и это постоянное внимание. Но все это было так далеко от меня. Теперь я возвращалась к жизни и все прояснялось: мужчина смотрел на меня отнюдь не с дурными намерениями — однако, увы, он не был Жюстом.

И что же? Самое странное, что Франсуа мне очень нравился.

— Ты мне очень нравишься, Франсуа, — произнесла я в порядке эксперимента.

— Как это?

Во мне изменилось что-то главное. Я стала способна думать об отношениях с другим мужчиной без ненависти, если не с удовольствием. И то приятное чувство, которое я испытала при общении с Франсуа во время нашей встречи в кафе, отнюдь не было ошибкой. Это было первым симптомом. Поскольку вот что произошло: я обнаружила смысл своего существования. Обнаружила, что возможно просыпаться счастливой только оттого, что впереди целый день, разговаривать с кем-то, есть — и не только из физиологических соображений.

И все благодаря кому?

— Франсуа, я должна тебе сказать: это Жюст.

— А.

— Он спас мне жизнь.

— Это наименьшее, что он мог сделать.

Жаль. Если мы не согласны насчет Жюста, то и ни в чем не будем согласны. Да, жаль, мне нравился Франсуа. Это не так уж важно, найдутся и другие люди, способные мне понравиться, но без этого предубеждения против Жюста. На это мне энергии с избытком хватит.

— Подумай хорошенько, — еще раз пытается Франсуа. — Ты уже и так дорого заплатила. После того ужасного несчастья…

Заплатила так дорого? Несчастье? Ужасное? Я обрываю его: что за намеки и недомолвки, что ты обо мне знаешь, давай, говори! В тот вечер Антуан сказал всего лишь: «Я там был». И признался: «Я прятался за дюной, потому что испугался». Но больше он обо мне ничего не рассказывал, так по какому праву ты говоришь о несчастье?

— Я знаю все, — тихо говорит Франсуа. — Потому что твой брат был так подавлен. Вот он мне и рассказал, это слишком тяжело, чтобы нести одному. Теперь я знаю, что ты пережила, и понимаю. И еще больше, чем раньше, хочу быть здесь, чтобы защитить тебя.