Он украдкой поглядывал в зеркало заднего вида, следя за машиной Антуана.

Через несколько часов чернота немного рассеялась, и я смогла поразмыслить. У этого последнего удара судьбы, у этого гнусного признания было по крайней мере одно преимущество: умереть стало еще проще. Я уйду, ничего после себя не оставив. Зная отныне, что вопреки акту гражданского состояния была в этом мире совершенно одна.

Я строила в голове перегородки. Истребила слова «брат» и «Антуан», но мне так и не удалось избавиться от «песка», «боли», «плоти», «членов», «крови», «мужчин». Это было не так уж важно: они исчезнут вместе со мной самое большее через несколько часов. Мы уже подъезжали к городу, погода стала лучше, в кабину грузовика проникали солнечные лучи. Их тепло ласкало мне щеку, ощущение было приятным, идеальным для конца. Я была спокойна. Попросила Франсуа высадить меня возле дома, что он охотно сделал. Перед тем как расстаться, взял мои руки в свои — колеблясь, подыскивая слова, ведь отныне секунды были сочтены.

— Подумай еще раз, — взмолился он. — Не вали всё в одну кучу. Мы ведь не все одного пошиба. Я уверен, что мог бы…

— До свиданья, Франсуа, — отрезала я.

Конечно же, это была ложь: мы больше никогда не увидимся.

Я закрыла за собой дверь и надолго прислонилась к ней. Мне еще предстояло подготовить последнее представление. Прекрасный фейерверк и больше ничего. Моя смерть будет совершенством.

Я сняла трубку, набрала номер.

— Как вас представить? — спросила девица.

— Аньес.

Последовало несколько секунд ожидания, потом он ответил. Он был ошарашен: почему? Почему, после того вечера в отеле?

Я сказала: все изменилось, хочу отпраздновать кое-что важное, так что тебе решать: либо да, либо нет. Он выбрал «да», в чем я и не сомневалась. Но забеспокоился: вечером у него работа, может, увидимся в обеденное время? На сей раз он хотел ухватить свой шанс, наверстать потерянное время, не позволить мне убежать.

— Обеденное время, — заявила я, — идеально подойдет.

Он назначил мне свидание у себя в квартире. Его жена в отъезде — какая удача, — дети в школе, до половины шестого в доме никого. Мы договорились на полдень. Это оставляло мне достаточно времени, чтобы подготовиться. Кожа надушена, напудрена, ногти наманикюрены, веки едва тронуты тенями, волосы небрежно причесаны, наряд соответствующий: короткая юбка и высокие сапоги.

Его я тоже воображала перед зеркалом: как он топорщит усы, отряхивает плечи, самонадеянный, уверенный в своей неотразимости. Представляла себе, как он проходит мимо череды девиц за стойкой, «до скорого», и они влюбленно кудахчут, обмениваются предположениями, с кем у него встреча, «до скорого, Абель!». Представляла, как он входит в спальню, проверяет, хорошо ли заправлена постель, чтобы не осталось никаких следов супружества.

Ненависть во мне спокойно поднималась.

Он открыл дверь и протянул мне руку: добро пожаловать, Аньес, я так рад снова тебя видеть. Петух, настоящий петух. Я заваливаюсь к нему домой, губки бантиком — и это после того, что между нами произошло. Сама напросилась, сказала по телефону, что хочу кое-что отпраздновать. А он? Нашел все это совершенно нормальным. Нашел, что тип такого класса, как он, вполне заслужил этот сюрприз. Я явилась во всеоружии, расфуфыренная в пух и прах, юбка минимум, прозрачная блузка, все выставлено напоказ, а он все это нашел вполне обоснованным, может, даже решил, что так и надо.

Посреди гостиной низкий столик под вышитой скатертью: Абель предусмотрел все.

— Я приготовил чем перекусить…

Две тарелки, два бокала, бутылка шампанского и огромный поднос с огромным блоком фуа-гра — настоящая глыбища. Игра по-крупному.

Он спрашивает: кто-нибудь еще знает? Я отвечаю: нет, без комментариев. Он берет меня за плечо, но я отстраняюсь, не в силах оторвать глаз от этого блока фуа-гра: таким можно целую деревню накормить.

— Наконец-то, — продолжает он, — мы можем поговорить. Во время нашей последней встречи ты была не слишком разговорчива.

Я окидываю его взглядом с ног до головы. Замечаю ботинки на толстой подошве, наверняка для того, чтобы выиграть несколько сантиметров. Но высоты такой тип, как он, никогда не наберет, слишком обрюзгший, слишком испорченный изнутри. Но он мне нравится, это как раз то, что мне нужно, чистый представитель своего вида — грязный мудак.

— У меня нет охоты говорить, — отвечаю я. — Я здесь не для этого.

Разумеется, он тотчас же это истолковывает в том смысле, что я здесь лишь для того, чтобы потрахаться. Пытается скрыть свою радость, но тщетно, его выдает грудь, которая сразу же раздувается, что у этой породы происходит механически, поскольку грудь и половой орган реагируют на одни и те же стимулы, и это подтвержденный факт: у него уже встает. Но час джекпота еще не пробил. Он вспоминает, что, прежде чем перейти к акту, бывает уместно показать хорошие манеры.

— Я рад, что ты пришла, — воркует он доверительным тоном. — Считается, что квартира сама все говорит о своем хозяине: ну что ж, можешь составить себе представление.

В самом деле. Ничто в его выборе не оставлено на волю случая, здесь все несет послание: мы тут не у кого попало, а у человека значительного, который оказывает нам милость, разрешая дышать его воздухом. Все только роскошное, первоклассное, только драгоценные материалы и вещества, только то, что сверх меры. Это одновременно сильно и безобразно, как сам Абель.