Вскоре детский смех растворился в стенах, музыка тоже. Меня одолело полное бессилие, пульс замедлялся: вот оно. Мне оставалось только тонуть.

Можно ли убить что-то уже мертвое?

Отдаленный проблеск света в непроницаемой толще моего бессознательного.

Скорее звук.

Ритм, гонг.

Я не мертва, потому что у меня ужасно болит желудок и печень.

И меня так тошнит.

Звук, что-то громыхает у меня в голове.

Бум, бум, бум.

Шевелятся изменчивые тени, в моих глазах туман, знакомый звук пощечин, серое облако, нет больше теплых волн, тело унесено, тяжесть в голове, рвота, вонь, мокрые, грязные волосы, вывернутый наизнанку живот, постель.

Я не мертва.

Пощечины, волны.

Мое имя: Аньес.

Я отказываюсь, чтобы меня звали.

Аньес, Мамочка, говорит голос, Аньес, Аньес.

Кричит?

Быть может, этиловая кома. Быть может, это у меня предохранители сгорают перед полным уничтожением системы. Картинка прыгает, затуманивается, скрипит, звук буравит мне уши.

Мамочка.

Он наклоняет мне голову за пределы постели. Давай, Аньес, тебе надо еще проблеваться, говорит чей-то благожелательный голос, ты должна полностью себя очистить от этой гадости.

Моя рука сжимает пузырек, ногти царапают ладонь и вонзаются в кожу, почему не погасили свет? Тень его лица тихо падает на мое и расплывается. Доносятся какие-то долгие перешептывания, понятия не имею откуда. Где я? — спрашиваю я, но мои челюсти так медленно это выговаривают, все так сложно.

Из моего тумана выныривает его призрачная улыбка, белки глаз и зубы, черная кожа и темные губы.

Жюст?

Он наклоняется надо мной. Подо мной проваливается земля, когда моему мозгу удается наконец узнать его. Несколько слов и много молчания.

— Я вовремя пришел, — говорит он со вздохом.

Похоже, что Абель передал-таки мое послание. Жюст заключает меня в объятия. Вся гнусность моей жизни сразу же исчезает, мир переворачивается. Он проводит рукой по моим волосам, моет меня, вытирает. Теперь я знаю, я все понял, шепчет он осторожно, словно опасаясь, что я соскользну обратно: никаких недоразумений больше не будет.

И говоря это, он прикасается губами к моей щеке, затылку, лбу. Я знаю, что ты сделала это ради меня, говорит он, ты моя женщина, ты Женщина, я ни в чем тебя не упрекну, потому что ты сделала это ради меня, не важно, что думает Абель, не важно, что думают остальные, что же ты там сделала, Мамочка, что? Я ничего не понял, какой же я дурак.

Меня спасли джин и Жюст. Джин и Жюст вынудили меня к рвоте. Я извергла из себя содержимое пузырьков, вот и все, что надо знать, если хочешь покончить с собой: никогда не следует смешивать спиртное с отравой.

Я думала ускорить процесс, а вместо этого моя голова лежит на груди Жюста. День занимается и освещает его лицо, это самый прекрасный час, который только знал мир.

— Одно чудо в столетие, — говорю я, — и это чудо подарили мне.

Ибо что же шепчет Жюст, покрывая меня поцелуями? «Мы все восстановим, Мамочка, мы с тобой все начнем сначала».

Он сказал восстановим, но ошибся: не будет никаких развалин. Ни обломков, ни следов, звездное уничтожение, и мы снова за пределами всего.

Жюст ласкает меня: кому уже доводилось чувствовать после смерти, как счастье проникает в его тело? Жюст ласкает меня, планета крутится в обратную сторону, они все умрут, да, но мы — никогда. Похороним вселенную и будем жить дальше.

Жюсту пришлось уйти с радиостанции. Он был единственным, кто знал, кроме, разумеется, сиделок, которые ухаживали за Абелем. Они заключили обоюдное соглашение: каждый будет держаться на значительном расстоянии, никаких заявлений в полицию и никакой огласки. Абель не мог позволить себе такую роскошь, как громкий скандал. Он сказался больным, якобы подхватил тяжелый грипп, и неделю отсутствовал в радиостудии, врачуя свое эго да несколько ран. В целом ничего серьезного: кровоподтеки и некая механическая авария — что ему наверняка было тяжелее всего вынести.

Я усмехнулась, выслушав отчет о причиненном ему ущербе. Но не испытывала никаких угрызений совести, никакого сострадания: конечно, он заплатил за преступление, в котором был неповинен, но вполне мог его совершить, так что наказание было еще довольно легким.

Жюст сказал:

— Превосходно, мне было самое время остановиться, слишком много работы, я уже перестал быть самим собой, и вот доказательство: неделями не брал в руки книгу.

С вечера до утра он говорил мне успокаивающие слова.