— Странно. Интересно, откуда Клайд знает, что я тебя представляю.

— Понятия не имею. Я ни слова не сказала.

— Ладно. Будь осторожна. А когда вернешься, давай встретимся и пересмотрим твое завещание. Прошло уже почти полгода.

— Да, прошло.

Она закончила разговор и положила телефон на колени. Долгое время оба молчали.

— Я чувствую себя лгуньей, Саймон. Мне это не нравится.

— Нетти, если вы скажете Уолли о новом завещании, он взбесится и потребует, чтобы вы с ним сели и все уладили. Начнет звонить мне и угрожать. Будет катастрофа.

— Наверное.

Еще миля прошла в молчании. Сказать можно было очень многое, но мысли путались. Наконец она спросила:

— Сколько Клайд пробудет в тюрьме?

— Не знаю. За нападение при отягчающих обстоятельствах можно получить до десяти лет. Но подозреваю, когда Уолли придет в себя, он может отказаться от обвинений.

— Не понимаю.

— Именно. Последнее, что нужно Уолли, — чтобы ваше завещание стало достоянием публики. Он поступил очень плохо, предусмотрев в завещании денежный дар самому себе, причем немаленький. Если это всплывет и вы скажете, что о таком даре не знали, против Уолли могут возбудить дисциплинарное производство в коллегии адвокатов штата.

— Все это ужасно запутанно, Саймон. А если бы я не подписала новое завещание, то, которое составили вы? Потом я умираю, а Уолли предъявляет — или, как вы говорите, подает в наследственный суд — свое завещание, где есть дар ему. Тогда ведь этот дар станет известен, верно?

— Верно.

— И разве у него все равно не будут неприятности? Ничего не понимаю.

— Если честно, особого смысла тут нет. Да, Уолли, скорее всего, попал бы в неприятности, но он решил рискнуть. Он стал бы адвокатом, ведущим ваше наследственное дело, и доверительным управляющим трастов, учрежденных его завещанием. То есть оказался бы в прекрасном положении, чтобы распоряжаться большими деньгами. Думаю, Уолли просто увидел возможность и не устоял перед искушением.

Саймон старался не говорить ханжеским тоном. Он тоже увидел возможность — и тоже не устоял. Да, Уолли был наглее и жаднее, но и составленное Саймоном завещание неплохо обеспечивало его собственные интересы. Он пытался не фантазировать о будущих гонорарах, но это было невозможно.

— Все это тарабарщина.

Хуже тарабарщины, — подумал Саймон.

Robin’s Retreat был небольшим отелем на берегу озера Мюррей. Он прятался у подножия пологих холмов, далеко от шумной марины с барами и ресторанами. Саймон помог Нетти зарегистрироваться и полчаса ждал в холле, пока она собиралась на обед. Они ели обычную американскую еду на террасе, у которой в пяти футах мягко плескались волны о маленькие лодки.

— Как номер? — спросил он.

— Чудесный. Прекрасный вид на воду. Спасибо, что привезли меня сюда, Саймон.

— Побудьте несколько дней, посмотрим, что будет с Клайдом. Я буду держать ухо востро в суде — я и так там каждый день. Поговорю с полицией и прокурором, и если узнаю что-нибудь важное, сразу сообщу.

— Я взяла две книги.

— Прекрасно. Отдыхайте, высыпайтесь, сходите в спа на массаж, если хотите. Я даже немного завидую.

— Вы здесь уже бывали?

— Один раз, много лет назад. Мы с Полой отмечали годовщину и провели здесь две ночи. Было замечательно.

Это было неправдой. Они ссорились и пререкались и уехали на день раньше.

Саймон съел еще несколько кусочков и взглянул на часы — один из тех нарочитых жестов, которые должны дать человеку напротив понять, что у тебя внезапно появились дела поважнее.

— Мне пора, Нетти. В три у меня важная встреча.

— Со мной все будет хорошо, Саймон. Езжайте.

— Позвоните, если что-нибудь понадобится.

— Большое спасибо. Вы такой заботливый.

Все выходные он звонил ей дважды в день, и все было прекрасно. В понедельник утром ему позвонили из Robin’s Retreat по довольно необычному поводу. Оказалось, отель обычно проверял кредитную историю постояльцев, которые не были постоянными клиентами. Картой Саймона там прежде не пользовались, а мисс Барнетт записывала все расходы на номер, поэтому отель связался с Visa. Номер плюс доставка еды три раза в день, несколько визитов в спа, немалые налоги на проживание, туризм, еду и напитки — мисс Барнетт тратила по тысяче двести долларов в день. По сведениям Visa, лимит карты Саймона составлял десять тысяч, и накануне она его превысила. Текущий счет отеля был чуть больше четырех тысяч ста долларов. При этом на карте уже висело почти семь тысяч, включая кое-какие ставки через интернет, о которых Visa, к счастью, не сообщила.

Саймон задохнулся и попытался объяснить, что при регистрации совершенно ясно сказал сотруднику: все расходы оплачивает сама постоялица, Элеанор Барнетт. Его кредитная карта нужна была только для бронирования номера. После вечности на линии вернулся управляющий и сообщил: мисс Барнетт специально распорядилась списывать все расходы с карты мистера Лэтча. Сделала она это уже после его отъезда.

Саймон кипел до полудня, а как только Тилли ушла на обед, рванул к машине и помчался к озеру Мюррей. Он нашел Элеанор в ресторане. Та обрадовалась ему и пригласила пообедать, словно собиралась угощать. Когда принесли счет, очень приветливая официантка сказала:

— Вот, мисс Барнетт.

Будто Элеанор жила там каждую неделю.

Саймон посмотрел, как она подписывает счет, и спросил:

— Вы записали обед на номер?

Милая улыбка.

— Конечно. Я думала, вы именно это и велели.

— Да, но я еще сказал, чтобы все расходы вы оплачивали своей кредитной картой. Сегодня утром звонил управляющий: ваш счет уже больше четырех тысяч долларов. Они списывают с моей карты, не с вашей.

— Но вы же сказали пользоваться вашей картой, чтобы никто не мог узнать, что я здесь. Я ведь вроде как прячусь, правда? Это была ваша идея.