Шрифт:
– Папочка, помогите мне уложить вашего ребенка на кушетку, опля, – говорит врач.
Чтобы удержать тебя, нужны двое мужчин. Я не помогаю, потому что я на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты царапала и кусала. Хочу, чтобы боролась и побеждала. Но в конце концов великому доктору удается прижать к столу твои маленькие ножки, а папе – широко раскрытые хрупкие ручки.
Заходит медсестра с огромным шприцем в руках.
– Что в этом шприце? – спрашиваю я.
– Не беспокойтесь, мамочка, – говорит врач. – В основном вода.
– Вода с чем?
– В основном без всего. Немного витамина Д. Чуть того, чуть сего. Совсем капелька производного бензисоксазола и производного пиразолил-алкил-пиперазина. О-хо-хо, эти названия химических соединений не так-то просто произнести, правда? Не переживайте. Совсем немного химии. Не беспокойтесь, мамочка. Все одобрено Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов. Не за что переживать. Все в рамках подготовки мозга к следующей стадии.
– Следующей стадии?
– Вы же ознакомились с информацией о моей процедуре, мамочка?
– Она одобрена Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов, – говорит твой отец. – Милая, не переживай. Перед нами ведущий мировой эксперт в области искусственного интеллекта.
– Прошу вас, мы предпочитаем использовать термин «синтетический интеллект», – поправляет его доктор. – В нем нет ничего искусственного. Но вы правы. После моей маленькой процедуры мозг вашего ребенка будет функционировать практически так же, как мозг любого другого ребенка.
Я начинаю понимать собственную роль в этой картине.
– А ну отдайте ее мне, чудовища! – кричу я.
Я с силой выхватываю тебя.
Я выношу тебя из кабинета и хлопаю дверью.
Ты перестала расти на шестидесяти шести сантиметрах и весишь меньше, чем ожидалось, потому что у тебя полые кости, но носить тебя на руках всегда было непросто, потому что ты не очень любишь сидеть на руках, разве что во время совместной охоты. В дневное же время ты полностью разбалансирована. В дневное время носить тебя на руках – все равно что удерживать стопку скользких поленьев. Однако на этот раз ты знаешь, что стоит на кону. Ты знаешь, что нам необходимо выбраться. Сегодня это вопрос жизни и смерти, совенок. Ты запускаешь свои длинные пальцы-палочки мне в волосы и не сопротивляешься, когда я уношу тебя из здания прямо в машину, потому что чувствуешь то же, что и я: мы бежим из района боевых действий.
К счастью, на улице нет ни одного бомбардировщика.
Мы сидим вдвоем в машине. Я бы увезла тебя отсюда, но ключи остались у твоего отца. Солнце бьет в закрытые окна, и вскоре нас изнутри очищает изнуряющей духотой. Я упорно смотрю в лобовое стекло, пока мой взгляд не натыкается на пару пальм в больших кадках на краю парковки, а когда я поднимаю глаза чуть выше, то различаю над пальмами в кадках грубое темное пространство нашего совместного будущего, которое задумчиво встает вдали.
Затем в поле зрения появляется торс твоего отца.
Он залезает в машину и хлопает дверью.
– Мне так стыдно, – говорит он. – Мне никогда в жизни не было так стыдно. С нас взяли полную оплату за консультацию, спасибо тебе большое. Тысячу сто баксов. Мы проделали такой длинный путь, оплатили тысячу сто баксов – и ради чего? Нужно было оставить тебя дома. Я мог бы и догадаться, что ты устроишь диверсию. Кажется, мне нельзя на тебя рассчитывать. Кажется, в этом вопросе я совершенно одинок.
Твой отец поворачивает ключ зажигания, и машина срывается с места.
– Ты чудовище, – говорит он.
Мы едем приблизительно час, и единственный звук в салоне нашей машины – это тихое сопение моей детки на заднем сиденье. Слава богу, она снова заснула. Это и понятно – столько впечатлений после посещения доктора Светила.
Я чувствую, как ярость мужа толчками надвигается на меня, в такт с биением вены на его правом виске.
– Я так устал, – говорит он. – Я на последнем издыхании. Я сыт по горло. И это после всего, что я сделал.
Он говорит это снова и снова, как короткую молитву, которую он повторяет по кругу. На самом деле он обращается не ко мне. Это очень интимный разговор с самим собой по дороге домой. Верхняя губа то и дело презрительно кривится от какой-то тайной мысли, и муж посмеивается про себя.
Через несколько минут он все же решает допустить меня в эту увлекательную беседу.
– Какого черта ты больше не играешь на виолончели? – ни с того ни с сего спрашивает он, а потом для веса ударяет кулаком по рулю.