Все остальное получило название Младолист — в честь верховного вождя кайшаров.

Пороса кайшарам, к счастью, хватило, и другие земли они захватывать не стали. Но с грабительскими набегами пошли сразу же, причем первым стал как раз Нураон. В 1507 году кайшары дошли до Таймуранга и разграбили — но после отступили, потому что Таймуранг оказался добычей чересчур жирной и чересчур ядовитой. Кайшары взяли город с налета, выпотрошили рынки, дворцы, склады и храмы, захватили множество пленных — но удержать Таймуранг не смогли.

Среди бессчетных каналов их кони хромали и дохли, в тесных переулках варвары теряли свое главное преимущество, а по ночам их убивали горожане, моряки, наемники, брави, таймуранские гвардейцы, Обычные Люди и кадавры городского волшебника. К тому же в городе вспыхнула болотная горячка, занесенная с юга самими же кайшарами, и косила она прежде всего лошадей.

Луну спустя вожди поняли: еще немного — и добыча станет не наградой, а могилой. Они бросили то, чего не могли унести, отпустили лишних пленных, нагрузили обозы золотом, тканями, оружием и вином — и ушли обратно в степи Младолиста.

Таймуранг после этого лежал в дыму, но Нураон уцелел.

С тех пор минуло одиннадцать лет, Таймуранг худо-бедно оправился и восстановился, снова оброс жирком, а маэстро Кальдо написал о тех событиях пьесу, историческую трагедию с двумя главными героями. Вторжение варваров с юга, война, горести — и простая таймуранская девушка, которая влюбляется в юношу, одного из кайшаров. Он тоже любит ее, он переходит на сторону нураонцев, лишь бы быть с возлюбленной, и в конце погибает, защищая ее от своих же сородичей.

Пьесу давали на открытом воздухе, на набережной. Сегодня день Янтарного Ястреба, и для любой другой страны это просто обычный день. Но для Нураона это праздник, поскольку именно в день Янтарного Ястреба Нураон стал Нураоном. Это День Державы. Почти в любой стране есть праздники, которых нет в общем календаре, и у Нураона такой сегодня.

На набережной играл оркестр, стояли столы с угощением и полоскались знамена с гербом дожа э’Сандерра — волшебной совой Хурору, символизирующей богатство. Под этими совами и играли актеры театра Дорго. Им приходилось кричать, чтобы зрители слышали хоть что-то, но Аталия все равно не понимала половины происходящего, то и дело обращаясь за разъяснениями к отцу. Дож э’Тароль пьесу не знал, зато одиннадцать лет назад был среди тех, кто сражался с кайшарами — по пути к Таймурангу те прошли через графства Карап и Тароль.

Кроме э’Тароля на трибунах было целых семь дожей. На празднество явились графы э’Смека, э’Деари, э’Питири, э’Ромодель и э’Фро, герцог э’Вальтега и, конечно, бургомистр э’Сандерра. Он на День Державы всегда здесь, на набережной, поскольку ему предстоит ежегодный ритуал обручения с морем.

Он провел его, когда подошла к концу пьеса, когда актеры поклонились, и смолк оркестр. Э’Сандерра спустился с трибун на своих журавлиных ногах, поблагодарил маэстро Кальдо за доставленное удовольствие, расцеловал его в колючие щеки и провозгласил, что «Младолист» — лучшая пьеса в истории Парифата, а маэстро Кальдо — несравненный драматург, затмивший даже безымянного автора «Тригинтатрии».

После этого дож утер губы платком, поднялся на причал и вскинул длинную руку. На набережной воцарилась тишина, и в этой тишине дож снял с пальца рубиновый перстень и молвил:

— Мы обручаемся с тобой, море, в знак истинной и вечной власти. Прими с руки моей, Марекс.

Перстень ценой в добрую тысячу дукатонов с бульканьем ушел под воду, приковав к себе сотни жадных взглядов. Дож кидает в море такой перстень каждый год, и по ночам в этом месте часто можно увидеть людей с дыхателями, которые плещутся в ледяной воде, надеясь найти хоть одно колечко из трехсот, упавших туда за историю Нураона и этого обычая.

Реньяро и сам нырял раз сто, когда был мальчишкой. Летом, правда — и ничего не нашел, конечно. Перстни либо сразу засасывает ил, либо уносит течение, либо их вытаскивают в первую же ночь — и потом об этом помалкивают. Ни разу Реньяро не слышал, чтобы кто-то такой отыскал, хотя у знакомых скупщиков из любопытства спрашивал.

— … И Бумбук сказал: бьюсь об заклад, что выпью море. Хорошо, говорит король, выпей. Если выпьешь, получишь шапку золота, а не выпьешь — твоя голова с плеч. Пошли тогда король и Бумбук на берег моря, а Бумбук сует руки вот эдак за пояс и говорит: сейчас выпью. Только ты, король, вначале отведи все реки, которые в него впадают, потому что я обещал выпить только море, а не реки.

Реньяро чуть повернул голову. Побасенку рассказывал сын дожа э’Вальтега, наследный герцог Армадо — и рассказывал он ее прекрасной Аталии, а та слушала с интересом, благосклонно, и в самом конце — рассмеялась.

— Повезло Бумбуку, что тем королем был не я, — как бы невзначай сказал Реньяро. — У меня бы он головы лишился.

Сын дожа посмотрел на Реньяро с сонным интересом и спросил:

— А вы у нас?..

— Это мой камердинер, ваше сиятельство, — улыбнулся Мальдисс.

— А, камердинер… Ну-ну. Вы, камердинер, не понимаете, что просто отсечь голову король, конечно, мог. Но тогда бы он потерял лицо и выставил себя самодуром, а короли…