— Здесь, — скомандовал я, едва мы миновали крошечный центр городка, где обрывалась цепочка уличных фонарей. Мы припарковались и выбрались наружу. Дождь пошел на убыль: похоже, запасы небесной влаги наконец иссякли. Деревья стояли перед нами темной безмолвной стеной. Зеркальный лес.

— А если он не загорится? — спросила Ванесса. — Все промокло насквозь.

— Загорится, — отрезал я. Наверное, в моем тоне прозвучало нечто такое, отчего Ванесса с Виктором невольно отшатнулись.

Я открыл багажник, достал канистру со шлангом, один конец опустил в бензобак, а со второго стал втягивать воздух ртом. Едва солоноватый привкус бензина обжег рот, я сплюнул и опустил этот конец шланга в канистру. Бензин забулькал, потек тонкой струйкой и вскоре перестал. Я встряхнул канистру. Немного, максимум литр, но, может, этого и хватит. Я достал коробок спичек, подаренный мистером Райсом, завернул его в пластиковый пакет и сунул в карман брюк. После чего мы двинулись в путь.

Дождь окончательно прекратился, но вокруг стояла такая темень, что я почти ничего не видел. К счастью, светлый гравий тропы слабо белел под ногами, так что нам было на что ориентироваться.

Теперь здесь все стало совсем иначе. Словно в кинозале перед самым началом сеанса: кромешная тьма, а капель с ветвей звучит как нетерпеливый шепот, шуршание конфетных фантиков, звуки жевания, поцелуев, сдавленные смешки.

И тут меня осенило. Я позову ее в кино. Именно так я и сделаю. Если все обойдется. Я покачивал канистрой в такт шагам и изо всех сил цеплялся за эту мысль. Она, конечно, откажет, но сейчас об этом можно не думать. Потому что ничего не обойдется. Ни единого шанса, что все закончится хорошо. Мне едва не захотелось рассмеяться. Ведь как бы безнадежно все ни казалось, я все равно обязан попытаться. Ну правда, что еще мне остается?

И тут — точь-в-точь как в кинотеатре, когда начинается фильм, — занавес из туч раздвинулся, и хлынул свет.

— Ого, — выдохнула Ванесса.

Виктор промолчал, но челюсть у него отвисла еще сильнее обычного.

Потому что там, залитый холодным лунным светом, высился дом.

Дьявольские рога на коньке крыши, дуб, пробивший стропила, черные слепые окна, отражающие лунный свет.

Дом ночи.

Я подошел к воротам с коваными инициалами «Б. А.» и ударил по ним подошвой кеда; наконец створка с визгливым скрежетом поддалась.

— Пошли, — сказал я.

Мы с Ванессой и Виктором шли к дому гуськом; я настороженно следил за большим окном под дьявольскими рогами. Внутри было темно, и ни единого лица не виднелось.

Подойдя к входной двери, я услышал, как Ванесса и Виктор замерли за спиной. Я обернулся.

— Мы с тобой внутрь не пойдем, — прошептала Ванесса.

— Что? Вы же сами говорили, что хотите зайти и посмотреть, нет ли там чего ценного, что можно стащить.

— Мы передумали, — сказала она.

Спорить было некогда, да и по их решительным лицам я понял, что это бесполезно. Я взялся за дверную ручку и рванул ее изо всех сил. Дверь подалась рывком, и в лицо ударила смутная сырая вонь гнили и смерти.

— Постой, — прошептала Ванесса. — Ключи от машины.

Я снова повернулся к ним. Виктор уже достал нож.

— Живо, — сказал он.

— На случай, если ты не выйдешь, — сказала Ванесса с подобием виноватой улыбки.

Я пошарил в кармане и отдал ей ключи. Все равно без бензина они далеко не уедут.

Так что в дом я вошел один.

Луна светила в большое окно, заливая холл волшебным, почти нереальным светом. Должно быть, открытая дверь вызвала сквозняк: по полу заскребли сухие листья, и вдруг за спиной раздался резкий грохот. Дверь захлопнулась.

Я затаил дыхание и прислушался. Не разбудил ли этот грохот кого-нибудь? Все, что я слышал, — то же капанье, что и прежде. И скрип, словно кто-то ступал по половицам, только доносился он из-под пола. Я посмотрел вниз. Наверное, просто разыгралось воображение, но кое-где казалось, будто доски шевелятся. Я поднял голову и огляделся. С прошлого раза вроде бы ничего не изменилось. Если не считать двери в комнату, где спали летучие мыши. Я не помнил, чтобы мы закрывали ее перед уходом, но сейчас она была совершенно точно закрыта.

Я подошел к разбитому роялю и груде мебели, открутил крышку канистры и вылил половину содержимого на эту кучу. Остальное выплеснул на пол. Достал спички. Когда я чиркал одной из них, послышался тяжелый чавкающий звук — будто кто-то выдернул ногу из трясины. Я быстро огляделся. Бросил спичку, и мгновение спустя вспыхнуло пламя. Я завороженно смотрел, как огонь расползается по полу и лижет обои, поднимаясь все выше.

Со стороны рояля донесся звук, похожий на пистолетный выстрел, а следом — высокая нота. Затем еще один выстрел и нота чуть ниже; я понял, что это лопаются рояльные струны. Вверх взметнулся высокий язык пламени, когда огонь добрался до холста испорченной картины. Сначала от жара он свернулся, а затем распрямился. Словно огонь выжег слои грязи, сырости и паутины, времени и запустения, и проступил портрет. Мужчина был одет в такую одежду, какую я видел в библиотечной книге — той самой, про Гамлета. Так что картине, возможно, были сотни лет. Но что не укладывалось в голове, так это то, что я видел это лицо уже дважды. Один раз — в окне этого дома, а второй — на фотографии в исправительном заведении «Роррим». С другой стороны, это явно сходилось со словами Фейхты Райса о вечном существе, которое можно уничтожить лишь огнем. Я содрогнулся, когда лицо передо мной ожило и перекосилось от ярости, пока краска плавилась и текла. А затем мужчину поглотило пламя.

Раздался негромкий треск. На этот раз не со стороны рояля, а возле лестницы. Я увидел, как нечто похожее на змею протискивается меж двух половиц. Снова треск, уже ближе ко мне, и еще один отросток вывернулся из-под пола в лунный свет, извиваясь и крутясь, словно вслепую что-то нащупывая. Мне незачем было подходить ближе, чтобы понять, что это такое. И подходить ближе мне не хотелось. Это были корни дерева.

В этот миг за одной из дверей на галерее раздался вопль. Он мог принадлежать зверю, а мог и человеку. В любом случае это был крик, который не просто пробирал до мозга костей, но и ранил прямо в сердце и душу. Крик, вместивший в себя все. Отчаяние. Страх. Ярость. Одиночество. Он висел в воздухе еще долго после того, как смолк. Дверь отъехала в сторону. И раздался еще один звук. Негромкий хруст, словно кто-то снимает жесткое пальто. Очень большое пальто. В свете пламени, взобравшегося по обоям до самого потолка, я увидел, как в дверном проеме шевельнулось нечто огромное. Большое, тонкое, кожистое крыло.