Короче говоря, пора было убираться оттуда.

— Живее! — Я бросился вниз по ступенькам крыльца.

Виктор и Ванесса стояли как вкопанные, уставившись на что-то у меня за спиной.

— Да живее же! — повторил я, оборачиваясь посмотреть, на что они уставились.

Корни. Они лезли из земли вдоль всего фасада дома, ползли к ногам близнецов — тонкие, подрагивающие, словно усики улиток. Но позади корни были толщиной с анаконду.

— Они ползут за вами! — взревел я. — Они хотят сожрать вас на ужин!

Наконец до них, кажется, дошло: они развернулись и бросились за мной. Я уже слышал треск пламени в доме, но не оглядывался, а просто мчал во весь опор. Подбегая к воротам, я заметил, что они движутся. Должно быть, от ветра. Никакого ветра я не чувствовал, но это наверняка был ветер! С глухим жалобным стоном кованая створка медленно качнулась и со щелчком захлопнулась ровно в тот миг, когда я до нее добежал. Я ударил ногой по прутьям, но на этот раз створка не поддалась. Я обернулся и увидел бегущих ко мне близнецов. Будь обстоятельства иными, вид их хромающей, ковыляющей пробежки показался бы мне забавным: они едва-едва опережали ползущие за ними по пятам корни. Я схватился за ручку ворот, чтобы нажать на нее, а другой рукой вцепился в кованые прутья, чтобы толкнуть створку.

Меня словно кувалдой огрели меж лопаток.

Такой боли мне еще испытывать не доводилось: она пронзила от макушки до кончиков пальцев ног, бушевала внутри, окутывала снаружи, была везде и сразу. Электрический удар. Вольты, ватты, амперы — что бы там ни было, — пульсировали в теле, но я не мог даже вскрикнуть, потому что челюсти намертво свело судорогой. Все мышцы одеревенели, и я не мог разжать пальцы на ручке ворот. Напротив, казалось, хватка лишь крепнет, словно я пытаюсь выжать сок из черного кованого железа.

— Открывай! — закричал сзади Виктор.

— Быстрее, оно приближается! — заголосила Ванесса.

— Придурок не двигается, просто стоит и трясется, — сказал Виктор.

— Так убери его с дороги!

Несмотря на лютую боль, я мог и слышать, и соображать, но не мог разомкнуть губ, чтобы предупредить их. Я почувствовал, как руки Виктора вцепились мне в плечи, услышал стон, а затем — крик Ванессы. Мне удалось повернуть голову ровно настолько, чтобы увидеть их. Как я уже говорил, при других обстоятельствах я бы наверняка расхохотался. Мы втроем замкнули одну электрическую цепь — трясущаяся, пляшущая цепочка из трех безмолвных тряпичных кукол. Теперь мы сами стали киносеансом, освещенным луной и пламенем, пробившимся сквозь крышу дома и окрасившим рваные тучи снизу в желтый цвет. Фильм ужасов с корнями, подбирающимися все ближе и ближе, с воем, то нарастающим, то затихающим в Зеркальном лесу, словно вой обезумевшего от луны оборотня.

Я почувствовал, как Виктор дергает меня за плечо, будто пытаясь оторваться. Но потом понял, что кто-то тянет его самого. Пальцы на плечах разжались, но уцепились за рубашку. Я почувствовал, как она трещит, срываясь с меня, и услышал их вопли. Раз они могли кричать, значит, вырвались из электрической цепи. Я снова повернул голову и увидел, как близнецов волочит по земле обратно к пылающему дому. Тонкие корни оплели их ноги; они брыкались и пытались уцепиться за гравий, точно пойманный в лассо обезумевший скот. Какая участь их ждала? Их сожрут, как Тома, или они исчезнут, как Толстяк со своими магицикадами? Или их поглотит пламя? Я не знал, лучше это или хуже моей участи — поджариваться здесь, пока не взорвутся мозг и сердце, ведь я чувствовал, что именно это уже и происходит. Но я почувствовал и кое-что еще. Опустил взгляд. Один из бледных, голых корней обвился вокруг ноги. А следом подобрался другой, обернувшись вокруг лодыжки раз, два, три, прежде чем натянуться и потянуть. Сперва осторожно, потом сильнее. А затем — изо всех сил. Подошвы заскользили назад по гравию, а тело и голова подались вперед. Руки вытянулись, и ладонь, державшаяся за прут, съехала вниз, пока не уперлась в инициалы «Б. А.». Но обе мои руки держали намертво, и поделать с этим я ничего не мог.

Корни растягивали меня, словно я был резиновым; спина вопила от боли, голова раскалывалась, плечи, казалось, вот-вот выскочат из суставов. И вдобавок ко всему слышалось, будто оборотень подбирается все ближе и ближе.

Ноги оторвались от земли, и в то же мгновение в теле словно щелкнул выключатель. Предохранитель. Заземление пропало. Без контакта с землей электрический ток больше не шел сквозь тело.

На краткий миг я ощутил огромное облегчение.

Пока не понял: это значит, что мышцы больше не скованы судорогой.

Мгновение спустя моя мертвая хватка за ворота ослабла. Лицо ударилось о землю, и меня поволокло назад.

Рот забился землей и песком. Меня перевернуло на спину, и я потянулся вперед, пытаясь содрать корень с ноги. Бесполезно: корень вцепился в меня, точно тиски.

Впереди на земле что-то блеснуло, и, когда меня протащило мимо, я разглядел нож Виктора. Я потянулся к нему, но было слишком поздно: мне удалось лишь коснуться окровавленного лезвия кончиком пальца. Раньше лезвие не было в крови, и я сообразил, что он, должно быть, порезался сам, когда пытался рубить корни.

Криков Виктора и Ванессы больше не было слышно, да и вой оборотней, спешивших сюда, тоже затих.

Зато я слышал пламя. Треск перерос в гул, подступавший все ближе. Я закрыл глаза; я уже чувствовал жар адского пекла, к которому неумолимо приближался. И я понял: люди не врут, вся жизнь и правда проносится перед глазами, когда знаешь, что вот-вот погибнешь. Разумеется, представление оказалось разочаровывающе коротким, и я даже не был в нем героем. По правде говоря, уступая лишь Иму Йонассону, я на самом деле был главным злодеем — тем, по кому никто толком не станет скучать, совершенно никто. Никто никогда не узнает, что Ричард Элаувед в конце концов, вопреки всему, действительно пытался кого-то спасти, действительно рисковал жизнью ради Карен Тейлор. Но даже если об этом знал лишь я один, было странное утешение в осознании того, что я сделал все возможное. Утешение в том, чтобы повторять эти слова, пока меня волокло навстречу гибели: «Я. Не. Мусор. Я. Не...»