И тут узкий и низкий проход раздался вширь и ввысь. Свет из ламп, что устал стучаться в тёмные сланцевые стены, рванул вверх и в стороны, чтобы разбрызгаться на мириадах кристальных граней. Кварц — поблескивал, внутри сияло золото.

Первой мгновение Эйлет радовалась возможности распрямить позвоночник, второе — дивилась красотам, третье — ожидала, когда все ахнут, а сида признается, что она настоящая богиня и только что вернула золото в иссякшую шахту. Потом пришло понимание: золотой блеск — это заключённый в меленькие, нетоварные, кристаллы кварца пирит. Пока он внутри другого камня, сырость ему не опасна, а солнечного света здесь, в шахте, и подавно нет. «Золото дураков»? Нет уж, ещё одно чудо господнего мира, подземное, которое люди при желании не заберут наверх.

Августина опять замирала — и уже ожила. Мечтательно протянула:

— Сюда бы хорошие фонари…

— У нас неплохие, — заметил Фергал Апр. — Но я понимаю, да.

Даже этого серьёзного молодого человека проняло, и он рассматривал сверкание вокруг не с римским практицизмом, а с римской же мечтательной созерцательностью.

— Говорят, — заметил Янто, — у иных наместников были мысли применить на этих шахтах подневольный труд. Нагнать рабов или каторгу устроить. Или обязать местных жителей отработкой.

— Фу! — вырвалось у Эйлет.

— Так делали, — заметил Апр. — В кодексе есть приговоры к каменоломням. Язычники, кстати, бросали в шахты христиан. Гораздо практичней, чем отправлять ко львам.

— И почему так не поступили?

— Фронтин спустился сюда, посмотрел, и сказал, что нельзя осквернять чудо. С тех пор и по сей день тут работают только свободные люди. Даже в не золотоносных шахтах. Даже там, где нет пиритов в кварце.

— Зато есть, например, опалы и сарды… — заметила Анна.

— А ещё нет перебоев из-за восстаний рабов и недовольных слишком тяжким тяглом племён, — отрезала Августина. — Хорошо, когда справедливость и практичность идут рука об руку.

Она обвела рукотворную пещеру глазами и ушами. Видимо, старалась запомнить её получше. Ненасытные фонари поглощали масло, и нужно было идти дальше, смотреть не столько красивое, сколько нужное.

* * *

Эйлет опять пришлось признать: она ошиблась.

«Нужное» впечатляло не меньше «красивого». Может быть ещё и потому, что глаза привыкли к сумраку и стали хоть немного различать, как сказала сида, «оттенки и цвета темноты». Вот для Немайн всё вокруг играет насыщенными красками, как утром после рассвета. Зато звуки слишком громкие.

Было странно наблюдать за существом — холмовой сидой — которая пытается приспособиться к естественной для себя обстановке, в которой никогда не бывала! Ещё и отмахивается, руками и ушами:

— Нет, на самом деле сиды не жители подземья. Правда-правда.

По старинным легендам, которые обязательны для заучивания молодыми бардами, так и выходит. Была у них своя земля там, на востоке, да кончилась. Завоевали новую, да жили на ней недолго — пришло очередное плоскоухое племя. Так что сиды любят жить наверху, под солнцем — просто под землёй чувствуют себя куда уверенней, чем люди.

Ещё и потому, что макушкой потолок не царапают!

В чёрной с блестящими жилами скале люди выгрызли очередной зал. На этот раз блестящих жил не было — было скучное серое корыто. Правда, преогромное. Внутри, покосившиеся, лежали два огромных колеса, изломанные, истлевшие — точно подземный дух чинил тут свою колесницу, что сломалось, выбросил, ну и уехал.

Хорошо, что уехал — Эйлет его колеснице едва достала бы до оси кончиками вытянутых вверх рук — и то, если встать на цыпочки! Огромный демон представился точно живой, и храбрая дорожница и агент торопливо перекрестилась.

Августина между тем гладила, простукивала и рассматривала в упор бетонную стену. Только на зуб не попробовала!

— Известь, хорошо пропечённая вместе с корнуолльской глиной и растёртая на жерновах, — констатировала она, наконец. — Наполнитель — песок, который лежит под плодородным слоем торфяников, местный. Хорошо держит форму… и хорошо держит сырость.

Ухмыльнулась.

— А как тут без сырости, если это — рабочий бассейн водоотливной системы? Вот эти опоры должны были держать оси водоотливных колёс… которых нет. Сами колёса вижу.

Они, огромные, высотой в два с половиной человеческих роста… или в три августининых, лежали бессильные, перекошенные, негодные. Казалось — ткни пальцем, рассыплются в труху. Рассохшиеся ковши, казалось, молили о глотке влаги.

Августина думала не образами, а деталями.

— Где ось? — спросила низкорослая-ушастая.