— Ну как где… Бронза же. Не могли не вынести, за двести-то лет.

Августина кивнула. Залезла в бассейн, побродила по нему — казалось, что бесцельно, ан нет. Нашла отверстие чуть выше бортика — сток из другого помещения. Аукнула в темноту. Прислушалась к отклику.

— Камера с колесом ярусом ниже… Туда можно пройти?

Кивок.

И вот — снова приходится пригибаться. Эйлет считает шаги до возможности разогнуться — и на этот раз это получается на тесном перекрёстке. Здесь есть крепь — прочный по вижу дуб, железные стяжки слегка подёрнуты ржавчиной. Два штрека уходят в стороны в погоне за жилами кварца — и золота.

— Левая жила иссякла. Правая уходит вниз сквозь все ярусы, затоплена, — сообщает проводник.

Счёт шагов. Эхо. Сида подёргивает бронированными ушами. Перекрёсток. Ответвление. Развалившаяся тележка, на каких отвозят породу. Металлические детали… там же, где оси водоотливных колёс.

— Это к Восточным Верхним Работам, собственно в холм.

Там сухо, но взять уже нечего. Даже железные детали тележек кто-то неленивый прибрал к рукам.

Снова пригнуться. Снова считать шаги.

Перекрёсток.

— Добро пожаловать, дамы и господин, в Главный ствол.

Здесь можно разогнуться снова. Потолок не слишком высок, можно достать рукой, упираясь в пол пятками. Пол — присыпанные каменной крошкой доски. Скрипят, иногда выбрасывают фонтанчики пыли. Кларита закашлялась и прикрыла рот и нос полой плаща. Августина кивнула, затянула завязки своего бирри. Проследила, чтобы Анна и Эйлет поступили так же.

— Янто, Апр?

— Я привычный, — откликается Янто.

Апр, после заминки, тоже закрывает лицо.

Всё равно, когда не надо горбиться — шагать веселей.

Вот у одной из стен неровный сланец сменяется гладким римским бетоном.

— Зачем? — спрашивает Августина.

Проводник пожимает плечами. Вероятно, считает, что Сексту Юлию Фронтину было достаточно захотеть — и сотни кентенариев бетона сами оказывались в шахте, уже замешанные и залитые в опалубку.

Августина начинает простукивать стену и слушать.

— Вода, — говорит, наконец. — Это стена цистерны, в которую колёса первого яруса сбрасывали воду. И там даже что-то плещется.

— Дождевая затекла, через наружный сток?

— Может быть.

По другую сторону от чуть шершавой стены — деревянная лестница. Вниз уходит довольно глубоко, но вовсе не в жуткую бездну. Платформа внизу выглядит, как если смотреть на неё с третьего этажа. Высота — Августин так восемь.

Эйлет тихо улыбается придуманной системе измерения. Если вспомнить, кто Августина такая — выходит вполне подобающе, хотя сама она, конечно, не одобрит измерение мира собой в качестве эталона. Скромная она.

— Это три яруса колёс, — заметила Августина.

— Ниже — вода. Настил делали уже после затопления. Тогда ещё делали пробные штреки в надежде, что до Фронтина наверху выбрали не всё.

Сида смотрела в темноту основного ствола шахты. Тыкала в тёмные провалы ярусов — не по римски неравномерные. Врубаться в глубины можно было только там, где склонный расслаиваться сланец украшен искрящимися прожилками кварца. Второй ярус — совсем неглубоко, в одном колесе под основным. Третий — у самого уреза тёмных подземных вод.

— Насколько глубоко уходит основной ствол?

— Локтей на сто. Может, чуть больше. Записей не сохранилось. Мы знаем, что было двенадцать двойных колёс. Незатопленных ярусов три. Они сравнительно безопасны: есть только один обвал, и тот рукотворный.

— Это как?

— При прокладке штрека ошиблись с уклоном и врубились в пол верхнего яруса. Теперь там та ещё дыра…

Римляне — и ошиблись с измерением углов? Другое дело, что признаться в ошибке измерения почётней, чем в том, что горняки сознательно загнули проходку вверх, боясь отпустить держащую свод жилу. Эйлет молча спрятала кривоватую усмешку под плащом и отправилась, вместе со всеми, вниз.

Второй ярус сюрпризов не принёс, разве что порадовал ещё одним сверкающим от кварцевых жил залом, да потрепал нервы жалобным скрипом отвыкших от человеческих ног лестниц. Августина больше обрадовалась возможность простукать стены ещё одной комнаты с колёсами и покричать в водоводы.

— Всё, — сказала, наконец. — Идём наверх. Что было надо, я увидела. Теперь буду думу думать. И — да, Фронтин был гений…

— Я знаю, — улыбнулся Янто, — но почему ты так решила?

— Потому, что создавая эту великолепную хтоническую систему колёс, он предусмотрел то, что когда-то их мощности не хватит, и…