Мы обогнали табун, нам надо приготовиться. Оглядываюсь. Здесь такой хитрый луг, с которого река не просматривается. Затапливается во время паводка через длинную протоку, которая обходит береговой косогор.

— Трава здесь замечательная, — рассказывает Гров, — хоть сам жуй. Но оводов и слепней видимо-невидимо. Тут вокруг возвышенности, ветров нет, воздух стоит. Для этих мелких злыдней раздолье.

Вижу. Уже вокруг нас летают. Для начала ставлю свою фирменную завесу в виде купола, а то и нас сожрут. Двигаю его вместе с нами к месту, откуда подойдёт табун.

— Давай здесь, — командую баронету, — и здесь.

Гров втыкает две палки и ускакивает навстречу табуну. Вместе с пастухами они выстраивают табун в подобие колонны, которая спускается в луговую долину через обозначенные нами врата.

Гров подъезжает ко мне, пара пастухов держит другой край шагах в пятнадцати. Никто не видит зеленовато-белёсую завесу между двумя воткнутыми в землю черенками. Но кое-что остроглазый баронет замечает, и глаза его делаются всё шире и шире.

Ухмыляюсь победно. Завесу уже видно, вернее, линию, на которой она стоит. Её обозначает всё более чёткая тёмная полоса, состоящая из умерщвлённых слепней, оводов и комаров. В этом и состояла моя задумка.

Лошадки своим запахом и теплом сами привлекают насекомых. Те собираются над табуном со всей округи и преследуют до самого пастбища. Здесь, в долинке, им не мешают никакие ветра. Дело ещё в том, что летят они на запах, а значит, против ветра, поэтому на открытых местах их заметно меньше. А вот тут у них стойбище и база.

Последние коняшки спускаются к лугу. Растягиваю завесу раза в полтора, на большее меня пока не хватает, и засылаю к другому концу. Лужок имеет вытянутую форму, так что большую часть пространства я зачищаю.

— Ну что? — обращаюсь к Грову. — Пойдём лошадок смотреть?

Идём. По моему желанию сначала к жеребцу, командиру табуна.

— Только будь осторожен, Стэн, — предупреждает парень, — Шалун у нас с характером.

— Все жеребцы с характером, — ответствую флегматично.

Это действительно так. Нет характера — нет и жеребца.

Подходим. Гров настороже.

— Отойди чуток подальше, — сам приближаюсь неторопливо, но без опаски.

Шалун вскидывается и предупреждающе бьёт копытом по земле. Поздно, родной! Папочка уже здесь! Вытянутый язык моей ауры касается коня, и я немедленно посылаю ему свои эмоции: восхищение статью, симпатию и стремление к приятному общению.

Жеребец фыркает и немного склоняет голову. Подхожу, глажу его по шее.

— Давай-ка я тебя посмотрю, — сканирующее плетение уже пустил и многое вижу.

Животное, в принципе, здорово. А мелочи мы сейчас поправим.

— Вот здесь ты как-то грудью ударился, да, маленький? — осторожно обвожу ушибленное и почти зажившее место.

Следы ушиба убираю быстро и легко. Посылаю импульс лёгкого блаженства. Шалун почти замирает, шалить даже не думает. Присаживаюсь на корточки, еле касаясь шерсти, провожу рукой по левой пясти, задираю лицо к нему.

— А здесь у тебя побаливает, да, Шалунишка? Тоже где-то ушибся? — да так, что костная мозоль образовалась.

Сначала общеукрепляющая локальная волна, затем ныряю в Тень. Минуты через три костный нарост уменьшил раза в два и завершил и без того идущий процесс заживления.

Напоследок прогоняю укрепляющую волну по всему мощному телу. Хлопаю одобрительно по шее:

— Ну, а теперь веди нас к своим подружкам.

Просто так сказал, шутки ради, но он будто понял. И мы начинаем работать с табуном.

Солнце уже штурмовало зенит, когда мы отошли к небольшой группе деревьев на пригорке. Там лениво дымил небольшой костерок с котелком, стоял косой навес, похожий на половину палатки. Дэн расстарался, он сегодня главный по хозяйственной части. Поодаль на солнце сушились две шкурки. Одна заячья, а вторую я не распознал.

— Ты сурка добыл? — Гров с наслаждением валится в траву.

— Ну а что, если попался…

Он наваливает нам разваренную кашу из котелка и достаёт из-под углей глиняную баклажку. Тут же разбивает её, и нашему восхищённому взору предстаёт запечённая заячья тушка.

О-о-о! Какой одуряющий запах! Он зайца ещё какими-то травами набил!

Дружно хрустим костями и поджаренной коркой, черпаем кашу, приправленную сурочьим салом. На воздухе да на солнце аппетит нагуливается такой, что я б того зайца и сырым бы сожрал.

— Твоего зайца, Дэн, я ставлю на первое место в списке самых волшебных блюд.

Гров, я это вижу, хочет сказать, что зайца добыл он, но ему лениво. О, как я его понимаю!

— Жизнь впереди длинная (ну, я надеюсь), мне предстоит отведать множество восхитительных блюд, — разглагольствую вальяжно, — но я сильно сомневаюсь, что найдётся повар, которому удастся превзойти твоего зайца, Дэн.